Чтение онлайн

– ...Искусства, - наконец закончил фразу Видаль.

– И чтобы не забыли рыболовные снасти и сеть; если этот ветер не переменится, придётся лавировать два-три дня. Я возьму Бондена, Киллика, Плейса, Уильяма Джонсона и вашего Бена.
– Перед тем, как назвать последнее имя, он на долю секунды запнулся, потому что по ходу разговора пришёл к внутреннему убеждению, что Дютур сбежал на борту баркаса, и если взять с собой Бена, то это лучше всего удержит Видаля от совершения какой-нибудь глупости. Возможно, разумнее было бы взять его самого, но теперь, когда большинство самых надёжных и опытных людей отсутствовали или были ранены, Видаль оказывался лучшим из тех, кого можно было оставить за начальника: пусть по своим взглядам он сектант, демократ и едва ли не республиканец, но ему приходилось командовать судном побольше «Франклина», а ещё он первоклассный моряк, его все уважают, и у него много сторонников.

– Вы примете командование на время моего отсутствия, - сказал Обри после паузы.
– Если, как я предполагаю, ветер останется восточным, вам с призом не удастся и на милю продвинуться к Кальяо, даже если будете лавировать день и ночь. В случае изменения ветра отправляйтесь в порт, а если не успеете дойти до Кальяо, встретимся у островов Чинча. Я дам вам приказы в письменном виде вместе с перечнем мест встречи, начиная от скал Лобос далеко к югу.

* * *

И в самом деле, чтобы хоть как-то перемещаться навстречу столь сильному и постоянному ветру, судно должно иметь косое парусное вооружение, и изящный, отделанный красным деревом баркас «Аластора» с его удивительными, скроенными без «пуза» парусами, подходил для этого как никакой другой; несмотря на внутреннее беспокойство, Джек испытывал удовольствие от возможности проверить, на что тот способен - он приводился к ветру настолько, что паруса уже готовы были заполоскать, после чего чуть уваливался и гнал навстречу волнам. Баркас был послушен как хорошо тренированная скаковая лошадь, а также широк и достаточно остойчив, чтобы справляться с подобной погодой; так что ещё задолго до наступления ночи марсели «Франклина» исчезли на западе.

Когда Джек Обри сильно волновался, то как будто становился выше и шире в плечах, а его лицо, обычно добродушное, приобретало отстранённое выражение, причём в этом не было ни притворства, ни действительной мрачности. Укротить Киллика всегда было непросто: обычные вспышки гнева по поводу опрокинутых бутылок или дурацких приказов с Уайтхолла или флагманского корабля нимало его не трогали, равно как упрёки или даже ругань, но эта редкая, особенная суровость капитана производила на него гнетущее впечатление, поэтому когда он вечером обновлял Джеку повязки на ноге, глазу и голове, то сказал едва ли слово сверх необходимого, да и то смиренно.

Покрытая палубой часть баркаса разделялась продольной переборкой на две вытянутые каютки, в которых можно было разве что сидеть; в одной из них Джек растянулся на матраце, положенном на решётку, вскоре после того, как распределили вахты. И хотя передняя часть каюты была забита парусиной и тросами, места для него оставалось более, чем достаточно, и по своей давней привычке он заснул в течение нескольких минут, несмотря на боль и беспокойство. Соседи в каюте по левому борту – Джонсон и молодой Бен Видаль - поступили примерно так же. Джонсон, чернокожий из Севен-Дайалс, начал было рассказывать Бену, как одержал верх над скаредным сукиным сыном - старшиной корабельной полиции на «Беллерофоне», когда первый раз вышел в море, но, осознав, что его не слушают, тоже затих.

Было решено разделиться на две вахты, поэтому за пару минут до полуночи Джек, как по сигналу, очнулся от, казалось бы, глубокого сна без сновидений. Но какая-то часть его сознания явно оставалась бодрствующей, потому что он совершенно точно знал, что баркас четырежды менял галс, а ветер ослабел до умеренного. Он выбрался из каюты под свет луны, которая сообщала время лучше всяких часов, если знать её фазу и точное положение относительно звёзд в начале каждой вахты. Внезапно, стоя во весь рост и покачиваясь на немного притихших волнах и испытывая соблазн перегнуться через планширь с подветренной стороны и плеснуть себе в лицо водой, он осознал, что глаз практически не болит: некоторый зуд по-прежнему ощущался, но глубинная боль ушла. «Господи», - сказал он себе.
– «Неужели через пару недель я снова смогу плавать?»

– Вы очень точны, сэр, - заметил Бонден, уступая румпель; он подробно отчитался о курсах - два галса сколь возможно близко к зюйд-ост-тень-осту, и два на норд-ост-тень-ост, и о скорости - теперь, когда встречное волнение немного поулеглось, она достигла десяти узлов и одного фатома. Позади них послышались приглушённые звуки смены вахты - совсем малочисленной вахты - и Джек сказал:

– Ладно, Бонден, иди ложись и поспи, сколько сможешь.

Он занял место рулевого, придерживая подрагивающий румпель рукой и локтем, пока матросы откачивали и вычёрпывали воду - поначалу её набралось довольно много, но теперь остались только жалкие брызги, и разум Джека вернулся к насущным заботам. Его внутреннее убеждение в том, что Видаль причастен к побегу Дютура, было иррациональным, поскольку основывалось на инстинктивном подозрении, возникшем после первой реплики Видаля; но теперь, когда он поразмыслил, вспомнив всё, что слышал о взглядах Дютура и книппердоллингов, равно как и то, что ему было известно об одержимости идеями и о том, насколько далеко она способна завести человека, то ему показалось, что в данном случае доводы разума и интуиции совпадают; так иногда бывало, когда он воспроизводил в памяти детали сражения, ну или хотя бы те его этапы, когда времени на обдумывание не бывает вообще - абордаж или рукопашную схватку. И эти размышления подтвердили правильность решения взять Бена с собой на баркас: пользы от этого может быть много, а вреда совершенно никакого.

Впрочем, едва ли стоило тратить время на соображения о том, как именно Дютур сбежал; значение имело только то, что ему это удалось, и то, что Стивен просил держать его на борту. «С моей точки зрения, это будет нецелесообразно», говорил он о позволении Дютуру высадиться в Перу.

Мнение доктора, как прекрасно знал Джек, несомненно, определялось интересами разведки; в предыдущем плавании он видел, как друг уронил шкатулку - крышка отскочила, и внутри обнаружилась сумма, которая могла предназначаться не менее чем для свержения правительства; и он всерьёз подозревал, что именно Стивен схарчил двух англичан-изменников, которые состояли во французской миссии при султане Прабанга - Ледварда и Рэя.

Он как будто услышал голос Стивена, уточняющий: «Джек, дружище, скажи, схарчить - это такой морской термин?

– Мы часто говорим так на флоте, - ответил он сам себе.
– Это означает разгромить, нанести поражение или даже уничтожить. Иногда мы говорим «пустить ко дну»; есть выражения и похлеще, но я не буду тебя смущать, цитируя их.

Cо стороны наветренной скулы над горизонтом появился Канопус.

– К повороту оверштаг, - скомандовал капитан, и матросы разбежались по местам. Джек увалился на полрумба и крикнул: «Руль под ветром!» Пригнувшись под гиком, он повернул баркас по ровной и плавной кривой, и паруса почти сразу же наполнились на правом галсе.

Луна начала заходить; из-за поднявшейся дымки света от неё было так мало, что он едва разглядел явившегося на корму Джонсона.

– Сменить вас, сэр? – спросил тот, и его зубы сверкнули в темноте.

– Пожалуй, нет, спасибо, Джонсон, - ответил Джек.
– Я посижу здесь ещё какое-то время.

Баркас шёл всё дальше и дальше, практически не требуя управления, потому что ветер продолжал слабеть; и по мере того, как море успокаивалось и исчезали барашки, вода снова стала фосфоресцировать, бледный свет тянулся вдоль кильватера, а на глубине десять или даже двадцать фатомов также мерцали какие-то огромные бесформенные тела, и на разных уровнях было видно движение рыб в виде пересекающихся полос или внезапных проблесков.

Джек вернулся к своим размышлениям: мнение Стивена, несомненно, определяется интересами разведки. Так было уже на протяжении многих-многих лет, и в некоторых случаях Джека официально обязывали запрашивать его совета по политическим делам. Но он не имел представления о нынешнем задании Стивена, да и не хотел ничего о нём знать, потому что незнание - лучший гарант секретности. Он также не мог представить, как человек вроде Дютура может помешать делам Стивена, какими бы они ни были. Ни одно правительство, даже самое невменяемое, не станет использовать в качестве агента разведки или доверенного лица такого глупца и болтуна, как Дютур.

Он обдумывал этот вопрос и так, и эдак. Толк от этого занятия был примерно такой же, как от попыток решить уравнение с бесконечным числом неизвестных, из которых очевидны только два. С наветренной стороны послышался мощный выдох; это всплыл кашалот, на фоне зелёного мерцания он казался чёрным - огромный одинокий самец. Выпущенная им струя перелетела через баркас, некоторое время было слышно, как он дышит, громко втягивая воздух; затем он легко и плавно повернулся на бок и нырнул, мелькнув напоследок хвостовым плавником.