Чтение онлайн

Помня, как в прошлый раз он остался с пустыми магазинами и вытаращенными глазами, вылавливая в прицеле уходящий хвост «Дорнье» и вжимая мёртвые гашетки, Лёха теперь тянул с открытием огня, работал педалями, корректируя заход на цель. Он валились на проплывающие внизу Савои сверху — сбоку под углом градусов в сорок, стараясь не попасть под огонь стрелков. Впереди, растянувшись на полкилометра, шли девять «Савой», извергая перекрестный огонь. Лёха поймал замыкающий самолет в прицел и открыл огонь метров с трёхсот — не дожидаясь того момента, когда до бомбардировщика можно дотянуться рукой, а стрелки уже шьют в упор.

— На дурака не нужен нож! — хор Большого театра позавидовал бы артистизму и напору молодого лётчика.

На этой дистанции бомбардировщик казался гигантским. Лёха видел, как вихри горячего воздуха от выхлопов искажали контуры капота, создавая дрожащий мираж. Чётко просматривалась тёмная прорезь турели, где мелькал ствол пулемёта. А ещё — маслянистые потёки вдоль крыла, от боковых моторов.

« Бей сюда,» — будто шептали ему эти чёрные полосы.

Он целился в консоль крыла, чуть вперёд, туда, где крыло срасталось с фюзеляжем, где обычно размещались основные баки, именно там проходили топливные магистрали.

Пальцы сжали гашетки. Крыльевые «Гочкисы» взревели, выплёвывая тяжёлые 13.2-мм снаряды. И-16 затрясся от отдачи, будто взбесившаяся лошадь. Лёха почувствовал, как изменился баланс на ручке — левый пулемёт стрелял чуть быстрее правого.

— Ему с три короба наврёшь, И делай с ним что хошь! — Хор перешёл на верхние октавы, как будто дружно взяв на себя повышенные обязательства в социалистическом соревновании.

Первые попадания обозначились яркими вспышками вдоль передней кромки крыла. Один снаряд ударил в капот двигателя — оттуда сразу повалил густой чёрный дым. Второй прошил обшивку, оставив после себя рваную дыру размером с кулак.

Стрелок на бомбардировщике дёрнулся, его пулемёт на секунду замолчал. Лёха видел, как в проёме турели что-то мелькнуло — возможно, ранен или убит.

Двести метров — дистанция смертельного рукопожатия.

Секунд пять гремели крупнокалиберные пулеметы, разнося на атомы изделие итальянских авиастроителей.

«Хватит!» — внутренний голос уже визжал об опасности, видя увеличивающегося в деталях итальянца.

Лёха тянул ручку на себя, и мир перевернулся. Перегрузка вдавила в кресло, кровь отхлынула от головы. В глазах поплыли багровые пятна, но он успел заметить, как «итальянец» неестественно кренится на левое крыло, из которого теперь тянулись за самолётом оранжевые языки пламени.

Лёха тянул ручку на себя, избегая тушу бомбардировщика и выходя из пикирования.

— К-к-аакое н-н-небо г-г-голубое! — хор стал слегка запинаться, его бы точно выгнали всей толпой с позором даже из Дворца Съездов. — М-м-мы не сторон-н-ники р-р-разбоя! — общество людей с нарушенной структурой речи имело все шансы выиграть против них судебный иск.

Ишак пронёсся мимо бомбардировщика почти коснувшись его плоскостями — не больше десяти метров, и то, если не придираться. Всё произошло в долю секунды, но в памяти нашего героя это отпечаталось, как серия кадров: пятнистое крыло «Савойи», прошитое пулемётной очередью, мотор с вырывающимся из-под капота дымом, бликующее стекло стрелковой точки, фонтан огня из под фюзеляжа.

Самолёт качнуло, и тут же перегрузка вдавила его в сиденье. Глаза налились тяжестью, мир стал багровым. Лобовое стекло окрасилось в красноватую пелену, но это был не дым — собственные сосуды вносили вклад в цветовую палитру, налившиеся кровью. Мир немного потемнел и сузился до туннеля.

Когда зрение прояснилось, первое, что он увидел — это стрелка альтиметра, радостно крутившегося в обратную сторону, набирая высоту. Лёха прищурился, ощущая, как пот стекает по вискам под кожаным шлемом, качнул головой вправо — влево.

Он выровнял машину по горизонту и осмотрелся, посмотрел вверх — и резко завалив ручку и дав педаль, свалил машину в вираж.

Конец сентября 1937 года. Сельско-хозяйственные угодья под Сарагоссой.

Ганс Фогель, комиссар роты «Рот Фронт» интербригады имени Эрнста Тельмана, стоял, запрокинув голову, не обращая никакого внимания на редкий, но всё ещё опасный свист пуль, проносящихся где-то сбоку. Разбитые стёкла его очков отражали не землю, а небо — огромное, слепящее, испанское небо над Бельчите, где прямо сейчас разворачивалось сражение. Воздушный бой кипел над руинами, как в греческой трагедии: стальные птицы выписывали смертельные фигуры, закручиваясь в виражах, срываясь в пикирования, выдергивая трассерами линии смерти.

Советские «чатос» — пузатые истребители с республиканскими полосами на хвостах — дрались с итальянскими «Фиатами», упрямыми и быстрыми. Они носились парами, тройками, целыми толпами, рассыпались и плевались свинцом. Где-то чуть в стороне, не вмешиваясь, тяжело и лениво тянулись вперёд трёхмоторные бомбардировщики.

— Мимо. Идут на тыловые позиции, — автоматически отметил Ганс, почти вслух, будто зачитывая строчку из рапорта.

Он не прятался. Не пригибался. Не искал укрытия.

Страх… это чувство выгорело в нём ещё под Мадридом. Там, на холмах у университетского кампуса, он впервые копал могилу голыми руками. Тогда он хоронил Вилли — студента-медика из Дрездена, своего первого убитого друга. С тех пор внутри что-то выключилось. Осталось лишь онемение — тихое, холодное, как лёд, где раньше был трепет юности.

Год назад он, молодой ассистент кафедры классической филологии, ещё спорил с профессорами, цитировал Маркса наизусть и искренне верил, что правду можно отстоять словом. Сейчас — сгоревший на солнце, обветренный человек с лицом, испещрённым мелкими морщинами — мог хладнокровно пристрелить фашиста, а затем сесть завтракать, рассуждая о диалектической природе Гейне.

Месяц назад они брали Бельчите. Вернее, то, что от него осталось. Их рота из бригады Тельмана была переброшена под Бельчите в августе тридцать седьмого. Тогда они думали, что это будет триумфальный марш на Сарагосу. Вместо этого — груды битого кирпича, вонь гниющих тел, щербатые фасады и пулемётные гнёзда в алтаре разрушенной церкви, где ещё на стенах висели обгоревшие образы святых. Из семидесяти восьми бойцов роты после тех боёв уцелело девятнадцать. Их вывели, отвели на второстепенный участок — якобы «отдыхать», дали передышку и «пополнили».

Ганс скривился, вспомнив это «пополнение».

Какое там, к чёрту, пополнение — сброд. Разномастный, шумный, вечно спорящий, непредсказуемый, но настоящий человеческий сброд. Иногда — обаятельный, иногда — толковый, но чаще всего — просто головная боль в человеческом обличье.

Баварцы и австрийцы — те, как водится, сразу начали спорить друг с другом. Говорили вроде бы на одном языке, но при этом каждый считал другого идиотом с глупым выговором. Один, из Мюнхена, носил офицерский ремень и называл всех «имбецилен», другой, родом из Зальцбурга, отвечал ему «ВоллиИдиотен» и каждый вечер пел в два куплета гимн «Вахау», а потом требовал венского кофе.

Ганс пытался объяснить им, что в Испании нет ни Вены, ни кофе, ни чётких фронтов, но те всё равно продолжали спорить.

Каталонские анархисты — те были отдельной головной болью. В бою держались достойно, но стоило только закончиться стрельбе, как начинались речи про «революцию внутри революции». Они курили самокрутки, делились последними сигаретами, могли угостить товарища последним сухарём, но при этом с одинаковым жаром плевались при слове «приказ». Ганса называли не иначе как «сержантом нового авторитаризма» и всё грозились «деконструировать вертикаль командования».