Чтение онлайн

В какой-то момент Лёхе показалось, что он попал — в хвосте разведчика что-то блеснуло… Потом ещё раз. Его истребитель буквально завис в воздухе, Лёхе пришлось снова опускать нос и идти в разгон, снова теряя высоту.

Разведчик же всё так же упрямо лез в высоту и, казалось, уходил от оставшегося внизу, раздражённого и рассерженного истребителя.

Но тут… нет, не показалось! Разведчик еле заметно накренился на крыло и начал разворачиваться влево!

Лёха попытался срезать траекторию движения и по внутреннему радиусу приблизится к врагу, однако пилот «Дорнье» не собирался дарить шанс истребителям. Плавно, почти незаметно он развернулся на обратный курс.

Они с Васюком гнались за тонким силуэтом ещё минут пятнадцать. За это время «Дорнье» залез уже на километр выше, сильно уйдя вперёд. Когда стрелка достигла семи тысяч четырехсот метров высоты, стало ясно, что на такой высоте, несмотря на все ухищрения — вроде испанского двигателя с нагнетателем — немецкий самолёт остаётся быстрее и мощнее.

— Ладно, хрен с ним, прогнали и ладно, — наконец сказал Лёха сам себе, глядя на бледное пятно в небе, постепенно исчезающее из поля зрения. — прилетай завтра или на неделе, ещё покатаемся!

Он сбросил газ и стал полого пикировать в сторону аэродрома Лерида. Васюк послушно повторил манёвр.

Заиндевевший истребитель и его пилот мечтали вернуться туда, где тепло и нет такой проклятой высоты.

Они сделали сегодня всё, что могли — и даже немного больше. Сумели сорвать полёт разведчика, но сбить его не хватило ни времени, ни высоты. «Дорнье» ушёл.

На горизонте же показались виднелись сухие поля под Леридой.

— Да, не кисло мы так сегодня прокатились! — подумалось Лёхе, — километров на восемьдесят — девяносто от аэродрома.

Он прибрал газ и стал почти планировать, меняя высоту на скорость.

Долгий день только начинался.

Конец сентября 1937 года. Аэродром Альфес, пригород Лериды.

Если бы кто-нибудь случайно бросил взгляд на Лёху в этот момент, то решил бы, что перед ним не лётчик, а студент-прогульщик, которому завтра сдавать экзамен в университете — причём по предмету, о существовании которого он узнал не далее как час назад. А учебник, по которому готовиться, видел впервые в жизни — и то только со стороны обложки.

Наш товарищ раздобыл у штурманов подробную карту района, здоровенный лист миллиметровки, несколько листков в клетку и пару остро наточенных карандашей. Он навис над столом, сосредоточенно нахмурив брови, и считал. Чертил. Снова считал. Стирал, чертил заново. Бумага была испещрена стрелками, кривыми, пометками и аббревиатурами, которые иногда не понимал уже и он сам. И не реагировал на подколки шарящихся вокруг авиационных товарищей.

Лёха ловил разведчика.

Вчерашний полёт возмутил его до глубины седалища. Этот серый, вытянутый, как карандаш «Дорнье», ушёл у него из-под носа, словно смеясь. Сегодня же он рисовал, как он выразился, отгоняя любопятствующих, план захвата Китая.

Он вычертил график скорости своего «Ишака» в зависимости от высоты, график набора высоты, соотнёс их с картой, проложил известные маршруты полёта разведчиков и…

В какой-то момент, одурев от скоростей, высот, секундных интервалов и углов сноса, Лёха откинулся на спину и уставился в потолок ангара. Весь полёт он уже прокрутил в голове раз пятнадцать — с разными вариантами скорости, высоты, точки разворота и временем подхода. Карандаш стёрся до огрызка, карта сияла испещренная стрелками и кружочками, логарифмическая линейка даже нагрелась от его руки. Он всё рассчитал. С нужной точностью. И тут его улыбнуло: вся эта арифметика держится на зыбкой грани между «почти» и «да и сойдёт».

Он усмехнулся, прикрыв глаза, и вспомнил старый анекдот.

— Папа, сколько будет дважды два?

— Ща… — папа достаёт логарифмическую линейку, прищуривается, шевелит губами… — Ну… где-то 3.8… может, 3.9.

— А нам в школе сказали — четыре!

— Да?! — папа снова берёт линейку, водит курсором… — Ну… может, конечно, и четыре… но нафига такая точность?!

Лёха хмыкнул и повернул голову к свету. Вот и он сейчас — между 3.9 и 4.2. Всё вроде бы правильно, но чуть поддует не оттуда, чуть кто-то задержится на взлёте, и весь расчёт пойдёт лесом. А значит — надо закладывать не точность, а на хитрость.

Как итого получалось, что взлететь, догнать и сбить разведчик почти невозможно, патрулировать в воздухе не хватит никакого топлива и моторесурса. И оставался единственный вариант — заранее получить сигнал о пролёте от передового авианаводчика, взлететь, набрать максимум высоты, высидеть там… тут Лёху передёрнуло от одной этой мысли… и, если повезёт, быть там, где враг тебя не ждёт, задавить разведчик сверху, желательно со стороны солнца…

Он встал, стряхнул со штанов мелкие обрывки резинки с планшета, разгладил ещё раз красиво оформленный лист с «презентацией», хмыкнул и пошёл искать начальство.

Конец сентября 1937 года. Аэродром Лос-Альказарес, пригород Картахены.

Сказать, что Бонифатьич был сильно удивлён — это значит не сказать ничего. Он, человек востребованный всеми на аэродроме, местный царь гаек, болтов и хозяин спирта, знавший некий толк даже в радиоделе, — стоял теперь посреди ангара и с полным недоумением смотрел на чёрную коробку с воронёной трубой и какой-то американской надписью Audiovox.

Штуковина, прикрученная к столбу у ангара, сначала пернула, потом крякнула, а затем из неё, хрипя и будто давясь, раздался голос и не чей-нибудь, а Проскурова.

— Бонифатьич! Подойди на КП! Очень надо! — протянуло из динамика, как из глубокой консервной банки, с металлическим дребезжанием на последних словах.

Бонифатьич вздрогнул, шагнул вперед, потом ещё раз всмотрелся в чёрную пасть трубы — будто сомневался, не почудилось ли ему. Быстро закруглив обсуждение ремонтов с механиками, бросил окружающим:

— Ну и времечко пошло…

И, в развалочку, не торопясь и ругаясь вполголоса, зашагал к командному пункту.

Зайдя на КП и приготовившись высказать Проскурову всё, что он думает про «гонять старого заслуженного зампотеха», был остановлен сунутой в руки телефонной трубкой:

— На! Твой любимый Хренов аж в Лериде без тебя спокойно спать не может!

Бонифатьич прослушал несколько минут, время от времени выдавая только многозначительные «Хмм…», «Ну…» и «Нифига себе…», вдруг, не выдержав, высказал телефонной трубке:

— Хренов! Ты совсем охренел?! Как я тебе их в Лериду перешлю?! В бомбоотсеке, что ли?!… Что! В Барселону?! «Хмм…»… Ну в бомбоотсеке, так в бомбоотсеке…

Конец сентября 1937 года. Аэродром Эль Прат, пригород города Барселоны.