Чтение онлайн

— Разве не этим вы занимались, когда работали писателем?

— Лишь отчасти. Никто не висел у меня над душой, требуя раскрыть дело. Никто не обвинял меня в убийстве. Никто не наделял обязанностями, не заставлял меня испытывать ответственность. Это были исключительно добровольные поиски, восстановление всей картины по кусочкам. Ты приезжал в очередной городок, опрашивал соседей, бесил убитых горем родителей, совал свой длинный нос туда, где тебе не рады, вживался в шкуру погибших, чтобы понять, как они мыслили перед смертью, что делали и чувствовали. Порой мне казалось, что я нашёл настоящее дело. Ну, знаете, с интригой, которую не надо создавать вручную. А потом оказывалось, что нет — это очередной случай самоубийства по той или иной причине, который тебе надо красиво завернуть и подать так, чтобы читатель не ощутил всей искусственности драмы. Самоубийства крайне скучны, если вы не знали. В них нет ничего интересного, помимо самого факта смерти маленького человека. Сперва, издалека, тебе кажется, будто вокруг его смерти сияет некий ореол таинственности, а потом обнаруживаешь себя без денег и сил сидящим над дневниками, в которых всегда написано плюс-минус одно и то же. Всё настолько прозаично и глупо, что хочется рвать на себе волосы — ради вот этого ты опять потратил столько времени? Распутал одно самоубийство — считай, что распутал все. Может, именно поэтому свою последнюю книгу я полностью выдумал, понимаете? Там не было ни слова правды — сплошная ложь, слегка приукрашенная ради зрелищности. Я написал этот бред за неделю, показал редактору спустя три месяца отдыха, а он даже ничего не понял, потому что выдуманное самоубийство ничем не отличалось от настоящего. Более того, благодаря своей выходке я избежал нападок со стороны семей — больше никаких адвокатов и повесток в суд, никто не мог мне ничего предъявить. Я выдумал самоубийство, которого никогда не было, но оно было настолько захватывающим и похожим на все остальные случаи, что ни у кого не возникло вопросов на старте продаж. Потом, конечно, начали копать, изучать имена, а я лишь посмеивался и говорил, что мне пришлось заменить настоящие имена и названия мест, чтобы достичь компромисса с бедным семейством, пожелавшим остаться в тени и не привлекать внимание общественности. Тогда некоторые журналисты даже прониклись ко мне симпатией, начали уважать — вот, мол, наконец-то Кровник одумался, наконец-то создал книгу по всем моральным законам нравственности. Теперь эту чушь не стыдно читать, держи пять звёзд. Ощущал ли я себя в тот момент великим детективом? Ровно настолько же, насколько себя им ощущала какая-нибудь Агата Кристи, придумывающая убийства. А теперь я здесь, за окном бушует конец света, а внутри произошло убийство, которое надо раскрыть. Раскрыть мне, потому что… Почему, собственно? Разве у меня есть хоть какие-то таланты? Хоть что-то, чем можно гордиться? Думаю, нет. Думаю, меня хотят видеть в роли детектива только потому, что это легко и хоть как-то оправданно. Только потому, что больше никто не хочет этим заниматься.

Я сделал паузу, задумался. Маскова смотрела на меня с любопытством. Почему она пришла? Почему всё ещё здесь, со мной?

— Конечно, я пытался раскрыть убийство Огледало, — начал я осторожно, постоянно почёсывая от смущения запястья. — Ну, у себя в голове. Выдвигал версии, анализировал подозреваемых… Делал всё то, что делают крутые копы в фильмах. Меня это даже начало увлекать — действительно, кто убил его? Впервые в жизни я столкнулся с настоящей загадкой, но оказался совершенно не готов. Мог ли это сделать Туманов? Вряд ли, он, конечно, озлоблен на весь мир, но духу ему не хватит, чтобы кого-то прикончить. Варалица? Этот кретин если и убьёт, то только шутки ради, так почему выбрал столь мелкую рыбёшку? Бездухова? Упадёт в обморок от одного вида крови, убийство не вписывается в её инфантильную, романтическую картину мира. Мрачни? Сомневаюсь, что картами можно перерезать горло. Вуйкович? Только если он нашёл способ, аки фокусник, выбраться из телевизора. Вы? Но я не хочу видеть вас в роли убийцы, я хочу вам верить. Я? Может быть. Может быть, я убил Огледало, а затем стёр себе память, вернулся в номер и заснул. Понимаете, в чём тут проблема? Это убийство бессмысленно, в нём каждый человек виновен и невиновен одновременно. Но разве не так строятся самые лучшие детективные истории?

Я почувствовал, что излишне увлекаюсь расследованием. Во многом из-за того, что хотел развлечь свою гостью, хотел показаться ей достаточно умным и сообразительным. Боялся, что она сочтёт меня идиотом, заскучает и убежит к Мрачни слушать его бредни. Постепенно я становился одержим поисками убийцы не ради себя, но ради одобрения Масковой — мне хотелось быть в её глазах идеальным, хотелось быть умным, хотелось доказать, что я способен на такое, что мне это по зубам. Мне казалось, что взгляд её множества лиц измеряет меня, сравнивает с другими, пытается определить высоту шпиля, чтобы понять — стоит ли тратить время? Или, может, надо поискать кого получше? Но я не хотел, чтобы она искала кого-то ещё, не хотел, чтобы меня сравнивали не в мою пользу. Мне хотелось, чтобы она осталась здесь, рядом со мной, рядом с тем, кто может быть самим совершенством во всём. И вместе с тем это маниакальное стремление накладывалось на тотальное равнодушие. Пустота внутри меня требовала всё бросить, отказаться от расследования и сбежать под покровом ночи. Какая разница, кто убил Огледало? Какая разница, что будет с Масковой? Почему тебе не наплевать, когда можно махнуть рукой? Апокалипсис даёт тебе право так поступить, ведь в его пламени вещи теряют всякий смысл. Странное это желание — всё бросить и уехать в Неизвестность.

— Ничего не скажешь? — спросил я, глядя на Маскову. Она лишь пожала плечами. — Ладно, тогда скажу я. Ещё до наступления Апокалипсиса я знал, что вскоре отправлюсь сюда. Знал, что рано или поздно я сломаюсь настолько, что не смогу сопротивляться своему желанию исчезнуть в Мотеле Отчаяния. Я забронировал здесь номер очень давно, ожидая подходящего момента, чтобы со всем покончить. Вместо того, чтобы работать над очередной книгой, я занимался написанием своих финальных строк, которые планировал отправить в издательство после своего исчезновения с разрешением делать что угодно: публиковать, мистифицировать, уничтожить, как хотите. Превратите моё исчезновение в контент для фанатов или снимите грустный документальный фильм: мол, куда пропал самый перспективный писатель нашего времени? Почему он решил оставить нас? Ведь у него было всё: деньги, слава, аудитория. Карьера шла в гору, шампанское и кокаин лились рекой, накрывали с головой. Делайте, что хотите, наживайтесь на моём отъезде, если вам так станет легче порвать рабский контракт. Я более не желал оставаться частью этого мира. Раньше у меня были друзья, которые могли остановить меня и помочь. Но теперь их нет — часть умерла в пламени Апокалипсиса, часть испарилась, стоило мне стать известным. Я их сам потерял, потому что идиот. Они были лучшими людьми на свете, а я всё уничтожил, поскольку… зашёл слишком далеко. Я не знаю, откуда во мне остались силы вообще делать хоть что-то в те последние три месяца, когда с каждым днём я чувствовал себя всё хуже, теряя волю и желание существовать. Я имею в виду, мне даже повезло, у меня была аудитория, были люди, которым я почему-то интересен как автор, они слушали меня и ждали триумфального возвращения с очередной книгой про смерть подростков. А я уже просто не знал, что мне дают все те достижения, из-за которых другие люди боятся меня, завидуют или считают чем-то странным и не от мира сего. Я старался быть нормальным, всегда просил о простых вещах, никогда не хотел ничего свыше этого. Но что-то во мне, видимо, не поддаётся осмыслению, что-то отпугивает от меня людей. Наверное, они видят мою истинную, гнилую суть. В конце концов я действительно стал лучше, но построил клетку образа, в которой все смотрят на меня как на что-то недостижимое или причудливое. И вот теперь я здесь, сижу в Мотеле Отчаяния, куда сам себя загнал после стольких лет бесконечных утрат и охоты за призраками. Теперь уж точно в мире не осталось ничего стоящего моего внимания. Хотите знать, почему я здесь, почему просто не сбегу, почему играю по правилам в роли настоящего детектива? На самом деле я просто понятия не имею, что делать дальше, куда двигаться и как продолжать становиться лучше, хоть и, казалось бы, у меня есть всё необходимое, кроме любви к самому себе и времени. С одной стороны — бездна Апокалипсиса, гарантированная смерть, забвение, в котором растворились все те, кто мог мне помочь. С другой стороны — пугающая Неизвестность, бесконечные мили в Никуда, где ничего нет, никто тебя не ждёт, где всё придётся начинать заново. А может, с той, другой стороны тоже движется стена Апокалипсиса, кто знает? Может быть, мы ошиблись и просто ещё не поняли, что живём в капкане? Я не знаю, не знаю, что думать и что делать, поэтому и сижу здесь, оттягиваю момент принятия решения, забивая себе голову всякой ерундой. Для меня убийство Огледало — всего лишь развлечение, забава, которая позволяет отвлечься от происходящего и заслужить немного уважения со стороны других людей. Чистейший, хладнокровный эгоизм, ничего более. Боже, как же я боюсь принимать решение! Как же я хочу захлебнуться своим равнодушием и наконец получить то, что заслужил. Раньше я был кем-то благодаря окружающим меня людям. А теперь я, видимо, застрял в лимбе вместе с тобой, сыплю откровениями, но это вообще ничем не отличается от моих писательских работ. Я буквально пишу очередной рассказ прям на ходу. Зачем? Чтобы думать теперь об этом ночью и винить себя?

Я умолк, поскольку больше не хотел об этом говорить. Маскова посмотрела на меня и улыбнулась:

— Обожаю вас, — сказала она, слезая с подоконника.

— Поступай как знаешь, — выдохнул я. — Всё это не имеет смысла.

— Вы поверите мне, если я захочу остаться с вами?

— У меня есть выбор? В глубине души я только и желаю, чтобы со мной остались.

— А вы останетесь ради меня?

— Зачем вам я?

Она встала передо мной, посмотрела в глаза вместо ответа. Лишь на мгновение её лица соединились воедино, глаза слегка засветились.

— Всё это похоже на какой-то нелепый роман Ремарка, — пролепетал я.

Маскова положила руку мне на грудь в область сердца.

— Не вы один потеряли близких людей, — сказала она спокойно. — Не вы один переживаете момент крушения всего мира. Ох, знали бы вы, сколько всего потеряла я, когда бежала от Апокалипсиса. И я не хочу, чтобы эта череда потерь продолжалась, понимаете? Я хочу верить в вас, в ваше сердце, даже если вы считаете его пустым или ставите на себе крест. Хочу верить, что в этом догорающем мире для нас ещё что-то осталось. Вопреки Апокалипсису.

— У меня это повторяется постоянно, повторится и с тобой, вопреки не Апокалипсису, а нашим желаниям быть вместе. Потому что я благословлен проклятием превращать в камень всё, к чему прикасаюсь. Не хочу и тебе делать больно.

— Ну-ну.

Маскова отступила назад, легонько поклонилась, скромно улыбнулась и развернулась к выходу.

— Думаешь, я схвачу тебя за руку и попрошу остаться? Прям как в кино? — спросил я, глядя ей в спину.

— Нет.

— Это ведь твоё право уйти. В конце концов они все уходят. А те, что те не ушли — сгорели заживо.

— А вы сами не хотите оставлять людей рядом с собой, — она обернулась. — Ваш страх вас же и пожирает. Если бы вы хотели, то оставили в душе место для надежды. Только трусы сдаются и убегают. Я верю в вас. Не знаю, почему, но верю, потому что вижу, что вы хороший человек. Поэтому я предлагаю вам помощь, но вы решительно отказываетесь. Мне плевать, кто вы и что сделали в той, прошлой жизни. Мне важен человек и его душа, а она у вас не такая гнилая, как вам кажется.

— Я ведь слишком гордый, чтобы принимать помощь или вообще признавать, будто она мне нужна, — проглотив ком в горле, выплюнул я эти слова. — Во мне ютится кризис веры в лучшее. Веры в себя, веры в других людей, понимаешь? Это очень тяжело — верить в людей, особенно сейчас, когда в пламени Апокалипсиса умирает человечность. И в то же время с тобой мне действительно легче. Я не хочу, чтобы ты исчезла. Хочу верить в нас с тобой.

Маскова кивнула, тем самым выдернув мой клапан и заставив испустить усталый вздох.

— Простите, Дамиан, я вас нагрузила, — сказала она, глядя на то, как опускаются мои плечи.

— Есть немного.

Она подошла чуть ближе и расставила руки.

— Это приглашение обняться? — осторожно спросил я.

Маскова коротко кивнула.

И тогда я окончательно сломался, подошёл и крепко, со всей силы сжал её в жарких объятиях. Мы стояли так минут пять, прижимаясь друг к другу молча.

— Это нормально, что я не хочу тебя выпускать вообще никогда? — прошептал я.

— Нормально, — Маскова расплылась в улыбке и слегка обмякла в моих объятиях.

Тяжело дышу ей в ухо, чувствуя, как её руки нежно скользят по моей спине и голове. Закрыв глаза, я постарался вообще не думать о происходящем, надеясь, что мне это просто снится. А она трётся об меня головой, и я трусь об её мягкую щёку в ответ.

— Что-то не так? — спросила она тихонько.

— Всё так, всё прекрасно, — ответил я, не отлипая от неё.

Я слегка отодвинулся, заглянул ей в глаза, положил руку на переливающиеся лица и провёл рукой по призрачным контурам, аккуратно изучая пальцами столь прекрасные, хоть и смутно знакомые формы. Большим пальцем провёл по тому месту, где обычно должны быть губы и почувствовал, как она легонько хватает его и целует. С трудом сдерживая дрожь, я медленно наклонился к ней, пока наконец наши тёплые губы не соприкоснулись. Маскова замерла, глядя мне в глаза и опаляя дыханием нижнюю часть лица. Не отводя взгляда, провожу легонько кончиком языка по её губам, а она тут же ловит его и слегка улыбается. Мне остаётся лишь прикрыть глаза, просунуть язык дальше, сомкнув губы в поцелуе. И тогда она — о чудо! — осторожно отвечает мне, позволяя нашим языкам соединиться, сплестись вместе. Она обвивает меня руками за шею, а я растворяюсь в потоке удовольствия, крепко обхватив её за талию и лишь иногда делая короткие паузы, чтобы добрать воздуха для ещё более страстной серии мокрых поцелуев. Я не знал, кого именно целую, но тогда мне было всё равно — мягкий шёлк платья под рукой, скольжение губ и языков, тёплое, прерывистое дыхание. В такие моменты тебе не хочется думать вообще. Хочется лишь наслаждаться вопреки всему.