Чтение онлайн

Так я и жил, двигался вперёд, создавал всякий мусор, исписал несколько пачек бумаги, прежде чем не нарвался на статью в газете про самоубийство двенадцатилетней девочки из Портленда. Даже тогда, глядя на её черно-белый снимок, я подумал — да и плевать, она просто сдохла, мне-то какое дело? Кто я такой, чтобы вмешиваться в её осознанный выбор? Но что-то внутри меня завыло, сломалось, после чего щелчок — и вот я уже полный энтузиазма сижу в автобусе, снимаю номер в отеле, добиваюсь интервью с членами семьи, фотографирую ту улицу, где она бросилась под колёса, кое-как получаю личные вещи покойной, а потом несколько дней пишу-пишу-пишу без остановки, редактирую, отправляю файл по почте во все известные издательства, получаю несколько ответов, подписываю контракт, ни на что не рассчитывая, а потом бам, ты уже сидишь в мягком кресле перед телекамерой и даёшь интервью направо и налево, рекламируя книгу, которая внезапно стала бестселлером и потрясла всю страну.

И да, в тот момент энтузиазм пропадает, улетучивается так же внезапно. Ему на смену приходит всепоглощающая Его Величество Пустота. Эй, Дамиан, теперь ты писатель, ты рад этому? А мне плевать. Эй, Дамиан, как тебе огроменный аванс, что выписал редактор, ты рад? А мне плевать. Эй, Дамиан, тебя признали самым перспективным писателем, а твой роман стал лучшим по версии The New York Times, ты рад этому? И мне всё ещё плевать. Эй, Дамиан, твоё фото теперь на обложках всех журналов, холодильник полон еды, а та прекрасная сучка устроила тебя незабываемый вечер, хоть теперь-то ты счастлив? Нет, мне просто плевать.

Каждый раз, оказываясь перед лицом аплодирующей мне толпы, я испытывал пустоту внутри и хотел сказать им об этом прямо. Рассказать, что я совершенно ничего не чувствую, глядя на них. Пустота пожирала меня изнутри, а они всё хлопали, хлопали и хлопали, а я иногда что-то говорил, оставаясь морально безучастным. Меня подвешивали на золотые цепи, а я качался из стороны в сторону, словно пиньята, мучительно ожидая конца. Мне было плевать, я не находил ничего стоящего моей радости. Даже когда семья погибшей девочки подала на меня в суд и потребовала свою долю за славу на костях, я остался в плену равнодушия. Я был невыносимым козлом, ублюдком без воли и сердца, везучим бастардом. С тех пор ничего не изменилось.

В такие моменты я мечтал проснуться как можно дальше, залиться слезами и вздохнуть с облегчением. Когда на одном из интервью меня спросили, что бы я хотел изменить в своей жизни, если б у меня была машина времени, я честно ответил, что изменил бы всё. Вернулся в самое начало и прожил жизнь заново, с чистого листа, поскольку не могу вспомнить ни единого момента, ни единого воспоминания, при мысли о котором я испытывал бы что-то кроме стыда или ужаса. Удивительно ли, что в итоге я нашёл призвание в историях про самоубийц? По-моему, всё закономерно — меня всегда тянуло обнулиться, покончить со всем, получить второй шанс, чтобы всё исправить. Любым способом. Мои завышенные, подобно шпилю, стандарты не позволяли мне любить себя, стирая из памяти любые приятные эпизоды, когда мне было не всё равно, когда я был хоть немного счастлив, а не раздавлен весом собственных амбиций. И по итогу я носил у себя в груди вакуум бесконечного пространства — дыру размером с Вечность. Звенящая пустота внутри меня цеплялась лесками за кишки и тянула вниз. Даже когда я находил в себе силы вспомнить что-то приятное, то тут же расстраивался, чувствуя себя археологом, который откапывает давно утерянные драгоценности. Я собирал их по крупицам, склеивал черепки, чтобы почувствовать себя нормальным, вновь возвращался в своё привычное состояние тотальной апатии. И лишь иногда равнодушие сменялось мандражом — холодным страхом перед лицом неизвестности.

А потом наступил Апокалипсис. И я понял, что до этого он всегда был в моей жизни. Шёл фоном, незаметно заставляя меня наблюдать за происходящим. Я всегда был лишь попутчиком.

Движимый этими мыслями, я подошёл к одиноко висящему зеркалу, замер напротив и медленно, с опаской, открыл глаза. Пользуясь такой возможностью, я впервые за долгие годы как следует разглядел своё отражение. Подвигал руками, помотал головой, расправил плечи. Я всегда ненавидел своё тело, презирал свою кожаную оболочку. Моя физическая форма вселяла лишь гадкое чувство отвращения, злобы и отчаяния. Даже впервые оказавшись в постели с девушкой, я испытывал только страх перед собственным телом, не способный более думать ни о чём другом. Я ненавидел свои непослушные волосы, я ненавидел каждую черту своего лица, ненавидел свои пропорции, ненавидел оттенок кожи, ненавидел вообще всё, каждую линию. В моей голове жил рой настолько диких комплексов, что я каждый раз удивлялся, почему зеркала не трескаются. Что бы я ни делал, как бы не пытался слепить из этого бледно-розового пластилина нечто другое, нечто идеальное, я всегда и неизбежно падал лицом в лужу отвращения, страха и ненависти к самому себе. Я ненавидел своё нутро так же сильно, как ненавидел свою внешнюю форму. Зеркала стали для меня главным кошмаром, ведь только они, если не считать глаза людей и камер, стали постоянно напоминать о моей ущербности, о том, за что ещё я обязан ненавидеть себя. Я боялся их больше, чем Апокалипсиса, ведь только они отражали правду, отражали человека, которого я не желал видеть. И даже статус книжной рок-звезды не помог мне научиться принимать себя, он вообще ничего не изменил. До сих пор, глядя в зеркала, я впадаю в жар, чувствую себя глупо и некомфортно, опускаю взгляд, краснею, желаю содрать с себя кожу заживо и, не знаю, запрыгнуть в какого-нибудь гигантского меха, истекая кровью, после чего позорно убежать как можно дальше. Стыд преследовал меня в зазеркалье всю мою жизнь.

Пытаясь отвлечься, я подошёл к скромно стоящему в углу телевизору, включил его, улёгся на кровать и стал пристально смотреть. За стеной из белого шума возникла реклама джакузи. Звука не было, только шакальная картинка, на которой с трудом можно было разглядеть огромную ванную, заполненную мыльной водой настолько, что та переливалась через край. Я пощёлкал другие кнопки на пульте — всё без толку, канал был только один. Посмотрев на то, как вода стекает по стенкам джакузи, я выключил телевизор, уставился в потолок, вспомнил перламутровые лица Масковой и провалился в сон.

Утром меня разбудил громкий стук. Вскочив, я подбежал к двери, распахнул её и тут же пожалел. На пороге, широко улыбаясь, стоял Варалица.

— Огледало мёртв, — торжественно заявил он, взмахнув руками, словно дирижёр.

Мне потребовалось немного времени, чтобы вспомнить молчаливого юношу, который шатался возле барной стойки.

— То есть как мёртв? — пробубнил я, протирая глаза. Мне казалось, что Варалица затеял какую-нибудь идиотскую шутку, чтобы вытащить меня из постели.

— Мертвее всех мёртвых. Кому как не тебе знать значение этого слова. И чему вас только на писательских курсах учат? — захохотал тот, хватая меня за руку и вытаскивая в коридор. — Пойдём, нам необходимо отыскать жмурика.

— Отыскать? Вы что, ещё даже тела его не видели, но уже заявляете, будто он мёртв?

— А ты догадливый писатель. Ну-ка, шагом марш!

— Да постой ты! — повысив голос, сказал я, останавливая Варалицу. — С чего ты вообще взял, будто Огледало мёртв?

— Я просто знаю, — захихикал хитрый трикстер. — Он пропустил завтрак, так что я хотел бы его проведать. Такая отговорка вас устроит? Невинная прогулочка, ничего более, клянусь вам. Мы дойдём до его номера, постучимся, вы убедитесь, что я говорю правду и… И пойдём обедать, я полагаю.

— Это просто идиотизм, — вздохнул я. — Вы в курсе, что ведёте себя как ребёнок?

— А вы не видите дальше своего носа, и что теперь? — парировал Варалица. — Пойдёмте, тут недалеко.

Равнодушно махнув рукой, я последовал за Варалице по коридорам Мотеля. Почему-то страшно чесались запястья. Мы шли минут пять, прежде чем достичь развилки.

— Так, — Варалица остановился и указал мне рукой в правый коридор, — отправляйтесь по этой тропе, а я двинусь по противоположной. Встретимся возле номера Огледало. Запомните — 3434!

Сказав это, он лёгкой походкой исчез за поворотом, а я двинулся дальше, надеясь, что Варалица навсегда заблудится в этом лабиринте. Я шёл долго, прикрыв глаза, постоянно повторяя про себя заветные цифры: 3434, 3434, 3434. Наконец мои ноги упёрлись в искомую дверь. Постучался — нет ответа. Постучался ещё раз и прислушался — тишина по ту сторону.

— Эй! — крикнул я, колошматя по двери. — Есть там кто-нибудь?

Огледало никак не отреагировал. Тогда я схватился за ручку и дёрнул на себя. К моему удивлению, дверь моментально открылась, вот только за ней была совершенно другая комната.

Голые бетонные стены. Валяющаяся под ногами безглазая кукла. Ребёнок, лежащий калачиком в тёмном углу. За спиной — звуки телевизора. Показывают какой-то футбольный матч, одна команда явно проигрывает. Трещины тянутся до потолка. Штукатурка отваливается кусками, половицы противно скрипят.

Я сделал несколько неуверенных шагов, глядя на то, как девочка в углу трясётся всем телом, удушаемая слезами. Обернулся, пощупал лицо, чтобы убедиться, что мне всё это не снится. Подойдя ещё ближе, я заметил покрытые глубокими порезами руки ребёнка. И тогда я позвал её, позвал по имени, которое знал, потому что сам его придумал: