Чтение онлайн

Навигация в Мотеле Отчаяния была напрочь сломана и шла на первый взгляд вразрез всякой логике. Попадая сюда впервые, можно лишь упасть на колени, забиться в самый дальний угол, схватиться за голову в надежде остановить головокружение и молиться в слезах, чтобы земля под вами не исчезла, а пространство вокруг осталось неизменно. Примерно так по крайней мере выглядела моя попытка отыскать свой номер во времена первого посещения Мотеля. Сейчас же, поднявшись по лестнице на второй этаж, я окинул взглядом длинный коридор с множеством дверей, каждая из которых далеко не обязательно вела именно в комнату, и, обречённо вздохнул, зашагал куда-нибудь. Мой мозг подчинился воле Мотеля и принял правила игры, отказавшись пытаться осмыслить здешнюю геометрию, которая строилась на принципах сразу нескольких, как потом разъяснил мне Вуйкович, разделов топологии.

Какой-нибудь заядлый математик наверняка бы потерял дар речи и желание спать, пытаясь изучить здешние хитросплетения коридоров. Дело в том, что ввиду особенностей физики пространства Мотеля комнаты, этажи и коридоры представляли из себя адскую смесь, топографическую головоломку, прочный узел, хитросплетение страшнее лондонского метрополитена, в котором бесполезно ориентироваться привычными методами. Пространство внутри Мотеля бесконечно закольцовывалось само в себя, как бы незаметно заключая гостя в тюрьму из самоповторных и самоподобных комнат, паттернов и шаблонов, из-за чего ты всегда двигался, но при этом оставался на месте. Твоё окружение по своей сути (или по своим свойствам, если мы будем ссылаться на философию Хайдеггера) оставалось неизменным: бетонные стены, деревянный плинтус, множество однотипных дверей и канделябров с электрическими лампочками, кроваво-красный ковёр, выстилающий коридоры, несколько картин в позолоченных рамах. Но по своей геометрии окружение менялось каждый раз, стоило тебе завернуть за угол или пересечь порог условной комнаты. Словно чья-то невидимая рука поворачивала грани Мотеля, незаметно запутывая твой разум, водя кругами или заводя в тупик.

Да, Мотель Отчаяния — это один большой лабиринт, построенный с опорой на концепцию бесконечно расширяющихся или взаимозаменяющихся пространств. Он растёт и меняется каждый раз, когда гость делает шаг. Он двигается, он живёт своей жизнью, он пленит тебя иллюзиями и отбирает свободу ориентироваться, чтобы окончательно запутать и уничтожить. Это не статичный лабиринт — он способен если не развиваться (поскольку Вуйкович сомневался в наличии у Мотеля какого-то подобия интеллекта, разума или эволюционного процесса), то уж точно неосознанно копировать свои составные элементы, постоянно расширяясь и трансформируясь настолько незаметно для человеческого глаза, что основной когнитивный удар приходится по мозгу и вестибулярному аппарату.

Если уж совсем играть в зануду-писателя, то топология — это такой раздел науки, в котором изучаются качественные свойства геометрических объектов, которым плевать на привычную нам зависимость от расстояний, величин углов, площадей и объёмов. Ленту Мёбиуса когда-нибудь видели? Ну так вот, эта лента относится лишь к одному из разделов топологии — к маломерной, которая изучает всякие узлы, косы, поверхности, трёхмерные и даже четырёхмерные многообразии. А Мотель Отчаяния строился на принципах вообще всех разделов топологии, невероятным образом комбинируя их в рамках непрерывного процесса гомеоморфизма.

То был лабиринт, меняющий свою форму в зависимости от сознания пленника. Идеальная система для удержания человека внутри бесконечного множества одинаковых комнат. Место, которое уподобляется самому себе, зеркалится и перемещается в пространстве.

Благо, у Мотеля была слабость — он бессилен перед бессознательным. Наш древний рептильный мозг, наши глубинные желания способны не столько обмануть, сколько не замечать, игнорировать топологию этого места и всегда находить желаемое. Конечно, лабиринт всегда попытается запутать нашу бессознательность, но у него ничего не получается — эта часть нас равнодушна к такого рода уловкам. Именно поэтому я лишь закрыл глаза, прошагал по прямой минут пять, а когда вновь открыл их, то уже стоял всё в том же коридоре, но перед дверью номера 2211.

У себя в номере я сбросил пиджак, раскрыл окна, чтобы впустить свежий летний воздух, швырнул чемоданчик под стол и, усевшись на кровать, уставился в стену, осмысляя весь проделанный путь. Интерьер был крайне прост: кровать, письменный столик, стоящий на тумбочке телевизор, компактный проигрыватель винила, ничего лишнего. Затем подошёл к окну, зажёг сигарету дрожащими руками и закурил, глядя на пылающее зарево далеко на горизонте. Выпуская клубы дыма, я обратил внутрь себя и попытался понять, что вообще испытываю, глядя на охваченный пламенем Апокалипсиса север. Попытался прикинуть, какой процент Орегона уже сгорел дотла вместе со всеми его обитателями и понял, что мне всё равно. Сперва я ужаснулся, а потом вновь расслабился и решил: да и плевать, пускай горит и дальше.

Тяжело описать то, насколько же мне было всё равно, стоя возле окна своей комнаты. Апокалипсис меня совершенно не волновал. Он бушевал где-то там, ещё совсем далеко. В глубине души я лелеял глупую надежду, будто этот огненный смерч остановится, успокоится, прекратит своё продвижение на юг. Мне хотелось верить, что у этой смертоносной силы есть некий лимит, некая квота на количество убитых людей и выжженных миль. И что когда он убьёт достаточно, то обязательно остановится, не станет идти дальше на юг. Эти наивные мысли тоже успокаивали, вселяли какую-то смутную уверенность в завтрашнем дне, душили внутренний страх и топили мозг в океане тихого равнодушия.

Подумать только — на моих глазах догорала почти половина всего земного шара! Стена огня пронеслась от северной шапки, уничтожила несколько стран, сократила население вдвое и вот-вот достигнет экватора… а мне плевать, вот просто плевать и всё. Наверное, мой организм разучился испытывать страх, разучился бояться, прогнозировать и засыпать под гнетущим волнением, которое пожирает сердце и заставляет переживать обо всём на свете. Я морально выгорел, потерял остатки сил бояться, глядя на падающий с неба пепел.

Вечно алые, жидкие, напоминающие магму небеса стали для нас чем-то естественным, не оставив и следа от былой паники, когда мы все только-только взглянули на горизонт, чтобы увидеть погибель человечества. Когда мы неслись по улицам охваченных страхом городов, скупали билеты, убегали, бросая своих домашних питомцев только ради того, чтобы успеть смести с полок супермаркетов хоть что-то. Мы воровали бензин, шли пешком несколько дней и недель, грабили и даже убивали. Наш первичный инстинкт выживания бил в колокола и требовал бежать, толкая перед собой тележку, доверху заполненную консервами. Кто-то впадал в апатию и отказывался бороться. Кто-то был слишком немощен, чтобы играть в салочки с безжалостным Апокалипсисом. Дороги были усеяны телами стариков и детей, брошенных в жертву огненной смерти, чтобы выиграть немного времени. Транспортный коллапс, падение правительств, уничтожение привычных идеалов.

Вместе с Апокалипсисом сгорал наш старый, понятный, знакомый и, самое главное, такой спокойный, наивный и безопасный мирок, построенный дельцами из среднего класса. Уже на рассвете мы задрали головы, взглянули на небо только для того, чтобы узреть ад. И когда мы увидели его, то перестали бояться.

Так родилось новое поколение — поколение морально сломленных беженцев, которые пытались найти себя в исковерканной реальности. Им постоянно хотелось напиться, в висках непрерывно стучало, глаза болели от яркого алого света. Они больше ничего не чувствовали. Им было плевать и на себя, и на конец света.

В пламени Апокалипсиса сгорели былые иллюзии, старые надежды и вера в будущее. Пришла новая эра — эпоха равнодушия, где правят люди вроде меня. Те, чья нервная система — сплошной атрофированный клубок, рудиментарная часть. Те, кто опустил руки и перестал строить планы на будущее. Те, кому нет дела ни до чего на свете. Нежить без амбиций и желания существовать.

Но я также вспомнил, что испытывал равнодушие всегда, ещё до наступления Апокалипсиса. Эта пустота всегда жила внутри меня, свила гнездо прямо в кишках. Раньше мне казалось, что всё дело в стремлениях к лучшей жизни и поисках своего места. Я думал, что мне будет на всё и на всех плевать ровно до того момента, как меня наконец признают. Это не был эгоизм — на себя мне было плевать даже больше, чем на всех остальных.