Чтение онлайн

Я есть человек из асбеста, я есть сосуд, который вечно стремится стать лучше других, стремится превозмогать, перемалываться и сгорать изнутри. Я есть шпиль, который строит сам себя и тянется к небу на фундаменте знаний о себе и о том мире, что ещё недавно имел шанс на будущее. Идиотизм? Редкостный, но таким я был всегда, даже когда мои книги стали печатать запредельным тиражом. Когда общество признало меня хотя бы в роли писателя, я стал шпилем по-настоящему, ведь всё дело в социальном одобрении. Но я всегда им был, всегда ощущал себя храмом, несмотря на мнение остальных. И мне было этого мало. Особенно в тот момент, когда я видел перед собой спятившего Мрачни или ему подобных — он не был просто сумасшедшим астрологом, а они не были просто людьми, которые что-то знают и что-то умеют. Он был шпилем, таковым его признала Маскова. Он был шпилем, который загораживает мне солнце, стоя на обратной стороне Земли. Любой другой человек бы отбросил эти мысли и посмеялся, но только не я. Ведь я из тех, кто захочет высосать из Мрачни все его знания и не успокоится до тех пор, пока не окажется выше. Мои соперники — всё человечество. И я в том числе.

Я попытался как следует вглядеться в постоянно меняющиеся лица Масковой. Без толку — она была всем и ничем одновременно. Сгусток смутных воспоминаний, иллюзия из прошлого, призрак во плоти, в перламутровом блеске лиц которой невозможно увидеть что-то конкретное, отыскать некий осязаемый образ. Всякие попытки сосредоточиться заканчивались провалом. Она не была загадкой, но была чем-то большим, чем просто человек. С трудом я мысленно загонял её личность в рамки имени, считая, что у этого загадочного существа не должно быть его вовсе. Смешивая сразу несколько личин, она оставляла за собой право смешивать имена, запутывать, туманить мой разум и заставлять испытывать странное влечение. Влечение к чему или к кому? Я сам не мог этого понять, поскольку всё ещё не отделался от уверенности в том, что Она мне знакома. Не Она как личность, но Она как та эссенция, что кроется за водоворотом сияющих лиц. Возможно, когда-то давно мы встречались, причём со всеми её физическими воплощениями. Я никогда не верил в концепцию соулмейтов, но, глядя на Маскову, впервые испытал нечто странное — желание узнать, не помнит ли она меня.

— Вы правда писатель? — вопрос Масковой вырвал меня из пучины собственных мыслей.

— Когда-то им был, — вздохнул я, глядя на то, как Мрачни кладёт карту с отшельником на стол, приговаривая что-то неразборчивое. — А потом покатился по наклонной прямиком в долину отчаяния.

— По дуге через пик глупости? — подхватила Маскова. — Попросите его сделать расклад — вдруг там найдётся тропа просветления к плато уверенности.

— Я в этом не нуждаюсь. Не теперь. Я завязал с этими глупостями, понимаете? Хочу найти лишь покоя перед тем, как всё сгорит окончательно.

На её искрящихся лицах виднеется тёплая улыбка понимания.

— Почитаете мне что-нибудь из своих произведений? — спросила она.

— А вам так хочется послушать про мёртвых подростков, про психологию самоубийства и грязные секреты семейного воспитания будущих призраков? Мне кажется, эти нелепые карты развлекут вас куда больше моей писанины.

— Ну-ну, не торопитесь с выводами. Не думаю, что ваши книжки были настолько бессмысленны.

— Критики говорили, что именно настолько. А продажам было плевать. В любом случае та часть меня сгинула в пожарище, — заметил я. — Дамиана Кровника как писателя больше нет, на радость критикам, назло публике. Конец без эпилога. Он закончил так же, как его герои. Точка.

Она посмотрела на меня внимательно и немного сморщилась:

— Нет, определённо я о вас ничего не слышала. А теперь вот хочу узнать побольше.

— Мне стоит радоваться, что мои книги прошли мимо вас?

— Возможно, — Маскова кивнула. — Вы сейчас чистый лист, так что пишите аккуратно. А я как-нибудь загляну и прочту.

— Как бы вам не пришлось потом жалеть о своём любопытстве.

— Забавно, а я ведь как раз хотела предупредить вас о том же.

Она извлекла из повесившейся на плече сумочки сигарету, щёлкнула зажигалкой и затянулась всеми лицами сразу.

— Как вам Мотель Отчаяния? — я поспешил заполнить щель в нашем диалоге монтажной пеной невинного вопроса.

— Неплохо, — Маскова выпустила облачко дыма. Перламутровый цвет калейдоскопа сменился на рубиновый и стал переливаться в сумраке помещения. — Уж получше некоторых других мест, в которых мне довелось побывать. Здесь есть приличный бар, вежливая публика и прекрасная музыка.

Она многозначительно посмотрела мне в глаза.

— Вы сами откуда? — спросил я. — Из Айдахо?

— Да, Дамиан, — она снисходительно улыбнулась. — Можете считать, что я из Айдахо. Что угодно, лишь бы вам было легче.

Внезапно она дотронулась свободной рукой до моего плеча и сказала:

— А ведь я так и не представилась. Какая досада… Такого дотошного человечка явно ведь волнует полный комплект невинных сведений, помимо знания о том, откуда я взялась.

— Ошибаетесь, я спокойно бы жил и дальше. Но, к сожалению, говорящая голова в телевизоре уже сдала вас с потрохами.

Маскова покачала головой.

— Стефан не мог рассказать вам ничего сверх той ерунды, что я написала в его журнальчике. Допустим, вы знаете, как меня называть. И что с того, м? Это лишь фасад.

— Подумать только, — нарочито мечтательно протянул я, — как много всего ещё скрывается внутри.

— А если внутри ничего нет? Вы об этом подумали? Как переживёте такое разочарование? Не расстроитесь узнать, что разговариваете с пустышкой?

— Сомневаюсь, что вы настолько пусты, как вам того хотелось бы. Работа научила меня выуживать что-то интересное из каждого человека. Препарировать его зачастую короткую жизнь, чтобы найти как можно больше сочных подробностей, цепляться за маленькие вещи. Но что ещё важнее — она научила смиренно принимать разочарование, если внутри действительно ничего не было. Всё равно что потрошить рыбу, сидя на берегу моря — сидишь, слушаешь радио, орудуешь тупеньким ножичком, вспарываешь одно склизкое брюшко за другим, разглядываешь кровавые внутренности, моешь руки в рядом стоящем ведре, после чего хватаешься за новую чешую.

— Мне такие метафоры не нравятся. Теперь я ощущаю себя скользкой и вонючей селёдкой, спасибо, Дамиан. Фу. Но раз уж вы начали эту морепродуктовую игру слов, то… Я просто знаю, что писатели — крайне ранимые натуры. Вечно охотятся на белых китов в собственных океанах фантазий. А если не справятся с гарпуном, так сразу в петлю лезут… Хотя мы с вами уже здесь, так что терять нечего, делиться нечем, дивиться нечему.

Она поджала губы и докурила сигарету. Мрачни по-прежнему был погружён в карты. Где-то на фоне шуршала пластинка.

— Вы должны будете прогнать меня, когда я в следующий раз захочу с вами поговорить, — сказала Маскова, стряхивая пепел с лацканов платья.

— Неужели захотите?

— Захочу, — сказала она серьёзно. — Вы ведь обещали мне что-нибудь почитать. Никогда не откажусь от хорошей истории. Даже если её автор безнадёжно отчаялся. Или отчаянно безнадёжен, как угодно.

— Я ничего ещё не обещал…

— Так пообещайте теперь, пока есть такая возможность. А то потом будете локти кусать.

— Клятву кровью принимаете?

— Нет, не надо этого. Просто пригласите меня, этого будет достаточно. Ну, если вытерпите моё общество.

Мне хотелось ей как-нибудь остроумно ответить, но я смог лишь коротко кивнуть и пообещать, что всегда буду рад её компании, после чего тактично ретировался.

Ванная комната располагалась на первом этаже, прямо за барной стойкой. Небольшая кабинка, покрытая белым кафелем, в которой едва-едва хватало места, чтобы раздеться. Я постарался снять с себя пропитавшуюся потом одежду как можно скорее, попутно не глядя в зеркала. Прикрыв глаза, я на ощупь залез под струю прохладной воды, постоял так какая-то время, глядя в широкие трещины на плитке и на сеточки паутины, колыхающиеся под потолком. Плесени так и не обнаружил. Вода, стекая по голове, била в нос запахом хлорки. Спустя десять минут я прекратил эту пытку, отжал рукой мокрые волосы и, по-прежнему стараясь не смотреть в уже слегка запотевшие зеркала, аккуратно вылез и оделся.