Чтение онлайн

Долгие мгновения Валентина просто смотрит на меня.

Ее пристальный взгляд молчаливо блуждает по моему лицу, с неестественной легкостью разбирая меня на части. Постепенно ее глаза смягчаются, чего я никогда не видел прежде.

— У меня посттравматическое расстройство, Маттео, — я не отвечаю, и она добавляет: — Ты думал, я не пойму, что с тобой происходит? — ее пальцы смыкаются вокруг моих. Она крепко сжимает их, будто не может отпустить. А может, это я цепляюсь изо всех сил? — Ты думаешь, я тебя не вижу?

Сердце подпрыгивает к горлу.

— Не знаю, о чем ты говоришь, — пытаюсь отдернуть руку, но она продолжает удерживать ее в своих.

— Пирофобия, — говорит она.

Я напрягаюсь.

— Нет.

— Да.

Рычу: — Перестань, Валентина.

Но она, не дрогнув, продолжает: — Ты боишься огня.

Я резко вскакиваю. Дверь открывается, и появляется официант.

— Убирайся, — взрываюсь я. Тот бледнеет и вылетает из зала, захлопнув за собой дверь.

Валентина даже не оборачивается, не обращая внимания, что нас прервали. Я мечусь, как загнанный зверь, а она подходит ближе, вовсе не испугавшись моего выпада.

— Я заподозрила это, когда Рокко дразнил тебя зажигалкой, заставляя меня танцевать. Он использовал ее, чтобы сдержать тебя, не дать вмешаться. А на прослушивании ты строго запретил мне использовать пиротехнику в танцевальном номере, — объясняет она. — Но только сейчас, увидев твою борьбу, я поняла, что это настоящая фобия, а не отвращение, — она тянется к моей руке, которой я с ожесточением рву волосы, и осторожно опускает ее между нами. Я смотрю на наши соединенные руки, пораженный тем, что она способна успокоить меня одним лишь прикосновением. — Так что, да. К черту эти свечи.

Осознание того, что она сделала это, чтобы помочь мне, медленно доходит до меня. Виной тому все еще рассеивающийся туман в голове, не позволяющий быстро переваривать информацию.

Она выжидающе смотрит на меня, но я не могу заставить себя признать правду.

— Ты могла пораниться, — медленно говорю я. — Больше не проворачивай подобного дерьма.

— Нет.

Перевожу взгляд на нее.

— Нет?

— Нет, — спокойно повторяет она.

— Лени...

— Если в клубе снова начнется стрельба, ты позволишь мне стоять там, не попытавшись снова спасти?

Воспоминание о том, как она застыла в ужасе в разгар перестрелки, яростной вспышкой проносится в голове. Новая волна гнева зарождается в животе.

— Конечно, нет.

— Тогда нет. Пока ты делаешь это для меня, я буду делать это для тебя, — открываю рот, чтобы возразить, но она прерывает меня тихим шепотом. — Я никогда не стану судить какую-либо часть тебя, Маттео, особенно эту, и никогда никому не расскажу, — она кладет руку мне на сердце и смотрит в глаза, затягивая в тревожные глубины собственных. — С тобой все в порядке? Твое сердце все еще бьется так быстро.

Смотрю на нее, плененный красотой. Не внешней, хотя это неоспоримо, а тем великолепием, что сокрыто внутри.

— Это потому, что ты прикасаешься ко мне, cara.

Она мягко улыбается, а затем спрашивает: — Ты знаешь, что спровоцировало эту фобию?

Ее взгляд такой искренний, что подталкивает открыть секрет, о котором известно лишь немногим.

Глаза Валентины темнеют, когда я начинаю расстегивать рубашку, медленно обнажая мускулистую грудь. Она отступает и снова садится за стол.

— Знаю, что прошу от тебя откровенности и честности, хотя сама этого не делаю. Знаю, что прошу поделиться, хотя сама отказываюсь. Это нечестно, признаю. Ты не обязан отвечать, если не хочешь, Маттео, но не нужно отвлекать меня сексом...

— Ты хотела знать, почему я ненавижу своего брата? — перебиваю я.

Она моргает.

— Да.

Вытаскиваю полы рубашки из брюк и срываю ее с плеч.

— Вот еще одна причина.

Поворачиваюсь, впервые показывая ей свою спину.

Воцаряется потрясенная тишина.

Она занимает мучительно долгие секунды, а затем раздается резкий скрежет стула о деревянный пол, наверняка оставивший глубокие царапины. Я тяжело сглатываю, гадая, не собирается ли она убежать от отвращения.

Но через мгновение чувствую ее за спиной. Ее пальцы неуверенно касаются изуродованной шрамами кожи.

— Что это? — тихо спрашивает она, ужас сквозит в каждом слове.

— Дело рук моего брата.

Пальцы Валентины дрожат, когда она проводит по длинному вертикальному рубцу, началу большой буквы «Р», выжженной у меня на спине.

— Он... — кажется, она не может закончить предложение, поэтому делаю это за нее.

— Он заклеймил меня.

Позади раздается сдавленный звук, и я ненавижу то, что она меня жалеет. Ее пальцы повторяют контуры буквы вверх, через лопатки, вправо, туда, где она петляет вниз и тянется влево, а дальше вновь виляет вправо. «Р» покрывает почти всю спину.

— Он настоящий художник. Не спешил, — язвительно говорю я. — Годы пыток самыми разными инструментами: сигаретами, сигарами, лезвиями, кочергами, раскаленными прутьями — всем, чем можно прижечь. Больше всего он любил сигары. Кожа часто воспалялась, и он наблюдал, как я неделями мучаюсь от боли.

— Т-твой отец...

— Отец помогал, — с горечью усмехаюсь. — Такие пытки не сошли бы с рук, случись все без ведома родителей. А им было все равно. Рокко — наследник, я — запасной. Я был в его власти, и он мог практиковаться, когда хотел. Он жег меня, раны залечивались, и он делал это снова. Так продолжалось до тех пор, пока он не убил Сюзанну, и я, наконец, не ушел из дома, — рука Валентины скользит по изуродованной плоти без страха. И эти прикосновения разрушают многолетнюю ненависть, которую питал к своему уродству. — Я мог бы сбежать, но, в конце концов, он победил. Страх огня живет во мне, сколько бы я ни старался его подавить. Это постоянное напоминание о том, что он все еще имеет надо мной власть.

От ее молчания сводит живот. Хотел бы я видеть ее лицо.

— Ты говорила, что шрамы не пугают те...

Валентина перебивает меня, не дав договорить: — Я убью его, — шипит она у меня за спиной, и в ее словах столько яда, что мне требуется секунда, чтобы поверить, что это она их произнесла.

Поворачиваюсь и понимаю, что то, что принял за жалость, являлось гневом. Он яростно и неукротимо пылает в ее взгляде, такой сильный, что мне чудится, будто я вижу это живое пламя в ее глазах.