Чтение онлайн

Всякий раз Галечка была милой, тихой, собранной. Без трагической маски на очень похудевшем лице. Изредка даже улыбалась. Но улыбка казалась какой-то извиняющейся: "А я вот все-таки улыбаюсь".

Свое предсмертное письмо, как мне передавали, Галя написала на папиросной коробке. Может быть, это и неправда. Я читал его в музейной копии. "В этой могиле для меня все самое дорогое..." - написала она.

Курила Галя по-мужски, глубоко затягиваясь и выпуская дым из носа.

Если финка будет воткнута после выстрела в могилу, - стояло в конце письма, - значит, даже тогда я не жалела.

Если жаль - заброшу ее далеко.

Одна осечка.

К сожалению, я не знаю, воткнула ли она финку в могилу или забросила ее далеко.

Уж лучше бы воткнула.

Стрелялась Галя из хлявенького револьверишки - из "бульдога".

Не без мысли о Достоевском мне хочется рассказать еще об одном самоубийстве.

Это было в Ленинграде почти перед самой войной с Гитлером. Щупленький рябой маляр лет двадцати восьми из ревности убил свою жену. Ему дали восемь лет. Он их добросовестно просидел. А в первый же день, как выпустили, пошел на Волкове кладбище, где она была похоронена, и повесился на толстом суку возле ее креста.

Я навестил их могилы. Там, рядом, положили и его - этого русского Ромео, нашего современника, щупленького рябого маляра.

Не верят в большую любовь только болваны, важно считающие себя скептиками. Во все времена их было больше, чем надо.

25

Внутренне художнически поругавшись с Таировым, Никритина бросила его Камерный театр и перешла в ленинградский Большой драматический, что на Фонтанке.

Таким образом, мы стали жителями города без синего неба, но с белыми ночами. Города туманов и дождей. Дождей июльских и декабрьских. Города каналов, канавок, мостиков и мостов с золотыми львами, держащими в зубах золотые цепи. Города проспектов, прямых, как чертежная линейка, и площадей, справедливо называющихся полями.

Из года в год, со скучным постоянством, мы уезжали на летние месяцы в Коктебель.

– Это то место, - говорил Кирка, - куда мы каждый год собираемся не ехать.

Он был прав.

До июня наше семейство обычно шумело:

– Нет, ни за что! К Богу! С Коктебелем покончено! Надоел!

Впоследствии это мудрое решение покончить с Коктебелем наш парень поддержал античной мудростью. Он сказал:

– Обжора Лукулл изрек: "Неужели у меня меньше ума, чем у журавля или аиста? Нет, я не намерен постоянно жить на одном месте!"

У Кирки была редкая память.

Я похлопал его по плечу:

– Ты, брат, умеешь цитировать. Итак: улетим из Коктебеля, как журавли и аисты.

– На Новый Афон или в Гагры, - предложила Никритина.

– Великолепно! Поищем, мамочка, новые земли. Как Христофор Колумб.

– Ты все остришь?

– Пытаюсь.

А в июне дьявол привычки опять заговорил во мне:

– Как ни вертись, друзья мои, но Коктебель - самое лучшее место на этом комочке грязи. Какой пляж! Какое море! Какие фиолетовые горы!

– А какая Вера Павловна! Какая Муська!
– добавил Кирка.

И мы отправлялись туда в восьмой раз.

Вопросы воспитания начали меня терзать еще до рождения наследника.

Я считал, что отец должен являться высоким и непререкаемым авторитетом для своего сына. А для этого отец обязан лучше сына играть в шахматы, в теннис, в волейбол. Лучше плавать и грести, знать почти все на свете, чтобы на любой вопрос, на любое "почему?" отвечать точно и обстоятельно. Бог ты мой, сколько этих мучительных "почему?" у наших ребят!

А случилось так: уже в шестнадцать лет Кирка лучше меня играл в шахматы, лучше в теннис. Он был первой ракеткой "по юношам" ленинградского "Динамо". Лучше плавал и прочел уйму стоящих книг. Хорошо говорил пофранцузски, по-немецки и читал со своей англичанкой "Тайме".

Однажды на пляже Никритина невольно подслушала разговор Веры Павловны с Муськой.

– Мариенгофы, - выпалила Муська, - интересные люди. Но самый интересный из этой троицы, безусловно, Кирка.

Когда Муська что-нибудь выпаливала, рот у нее делался круглым и черным, как дуло охотничьего ружья.

Несмотря на все обожание своего парня, мы оба, признаюсь, не на шутку огорчились такой аттестацией.

– Вот негодяйка!
– сказал я про Муську.

– Просто язва и мелкая дрянь!
– отчеканила моя половина (порой я даже называл ее "трехчетвертинкой").

– Вероятно, Муська заметила, что ты подслушиваешь, и захотела вонзить, утешил я.

А в глубине души мы оба скорбно, но с гордостью решили, что Кирка действительно интересней нас.

Ах, товарищи, никогда не надо подслушивать. Особенно, если судачат о вас. Ведь за спиной говорят правду! Еще на такое нарвешься, что будет тошно на земле жить.

Борис Михайлович Эйхенбаум, лучший из лучших литературоведов, как-то признался, что, когда он бывает у нас в доме, у него язык прилипает к горлу от скептического и снисходительного взгляда Кирки. Но внешне парень всегда вел себя чрезвычайно вежливо. Особенно с Эйхенбаумом!

– В таком случае, - сказал я, - будем гнать в три шеи этого желторотого скептика. Гнать вон из моего кабинета.

– Нет, нет!
– возразил старый Эйх.
– Ведь мужчина он интересный!

– Вот как? Не поинтересней ли нас с Нюшкой?
– огрызнулся я.

– Молодое племя всегда интересней, - невозмутимо ответил правдивый профессор.

– Мерси!

Мальчонок, не в пример мне, был книжником. В короткий срок он собрал порядочную библиотеку иностранных и русских историков и классиков.

Лично у меня никакой библиотеки не было. Увлекаясь историей и античной философией, я говорил, что накупить столько книг, как в Публичной, я не могу, а меньше меня не устраивает.

На пляже и в море, заплывая "к чертовой бабушке", мы с Киркой вели горячие литературные споры.

Он очень любил старых французов - Мольера, Беранже. Без ума был от Пруста, Джойса и Хемингуэя. В шестнадцать лет! И души не чаял в Пушкине. Вот трогательный случай. В комнате у Кирки на самом почетном месте висела пушкинская маска. Как-то я зашел к нему без стука. Это было не в моих правилах. Батюшки!
– малыш, стоя на табуретке, с томиком поэта в руке, страстно целовал Александра Сергеевича в холодный гипсовый лоб.

Закатный час. Море гладкое и золотистое, как хорошо отполированный стол из карельской березы.