Чтение онлайн

Уехать, отдышаться, отдалиться.

Все это висело в воздухе комнаты тягучим, ядовитым туманом. Каждый предмет, который я укладывала в сумку, словно обвинял меня в предательстве. Предательстве чего? Его доверия? Его… любви? Это слово, пришедшее с утренней запиской, все еще жгло изнутри, как раскаленный уголь.

— Май, подумай еще раз… Может, не стоит нам так уезжать, пока Селесты и Сириуса нет дома? — голос матери был тонким, надтреснутым, словно струна, готовая лопнуть.

Она металась по комнате, ее руки беспокойно теребили складки платья, а взгляд то и дело скользил к окну, как будто она ждала, что вот-вот появится спасение… или случится катастрофа.

Я сжала в руках папку с документами. Громова Майя. Настоящая. Он не просто восстановил мои документы. Он вернул мне имя. Часть моей уничтоженной жизни.

И сделал это с той же небрежной, всепоглощающей эффективностью, с которой дышал.

Какой ценой? Какие договоры, какие темные сделки стояли за этим? Я была ему благодарна до слез, и эта благодарность душила меня, смешиваясь с упрямой, дикой обидой, что сидела глубоко в костях, как заноза.

Он ворвался в мою жизнь, как ураган, сломал все, что мне было дорого, а теперь заливал трещины золотом своей заботы, и я, как дура, подставляла ему для этого свои израненные ладони.

После той ночи, после всех этих дней, мне была необходима дистанция. Не побег. Я клялась себе, что это не побег. Просто… глоток воздуха, не отравленный им.

Стен, которые не помнят его прикосновений. Потолка, под которым я не слышала его низкого, властного голоса, отдающего приказы по телефону, или, что было хуже, его тихого, почти невесомого дыхания во сне.

Две недели. Всего две недели в этом роскошном особняке, который был одновременно и крепостью, и тюрьмой. Мы виделись урывками.

Он приходил затемно, пахнущий ночным городом, холодом металла и иногда сигаретами. Прижимался к моей спине, его тяжелая рука ложилась на мой живот, и в этой простой позе было столько первобытного, животного права, что у меня перехватывало дыхание.

А по утрам… Я просыпалась от едва уловимого движения его пальцев на моей коже чуть ниже пупка. Не ласка, а разговор. Немой диалог с нашей дочерью. Не знала откуда у него эта уверенность в том, что это девочка но почему-то верила ему.

Это было страшнее любой страсти. Страшнее его власти. Это была нежность. И она разъедала мою оборону, как кислота.

И эти чертовы лилии.

Я проснулась сегодня, а комната утопала в их тяжелом, опьяняющем аромате. Никто. Никто в мире не знал, что их пышное, почти похоронное великолепие сводит меня с ума.

Это была моя слабость. Как он узнал? Записка, лежавшая среди восковых лепестков, была написана его размашистым, уверенным почерком: «Лучшее во мне — это любовь к тебе».

Любовь.

Одно слово. Шесть букв.

Они взорвались в моем сознании, перекраивая все. Гордость, моя последняя крепость, затрещала по швам, срочно собирая чемоданы и крича, что ей пора бежать, пока не поздно.

А я застыла посередине, разрываясь на части. Как ребенок, что одной рукой пытается заделать трещину в дамбе, чувствуя, как ледяная вода уже сочится сквозь пальцы, а другой — вцепился в юбку убегающей гордости не в силах отпустить ее в надвигающуюся бурю.

Что спасать? Стену, что вот-вот рухнет, или ту часть себя, что была до него?

Мама трагично вздохнула, подойдя к окну. Ей здесь было… спокойно. Ее, изможденную жизнью и страхом, здесь отогревали. Кормили. О ней заботились.

И этот Рыжий… его постоянное, почти назойливое присутствие вызывало у меня тревожный звон в глубине души. Он был здесь не просто так. Он был стражем. Частью системы безопасности, выстроенной Сириусом вокруг нас.

И тут за окном раздался резкий, рвущий тишину звук мотора.

Не плавный, знакомый рокот машины Сириуса. Что-то агрессивное. Сердце провалилось в пятки, а потом взметнулось в горло, бешено заколотившись. Не он. Не может быть.

Я подошла к окну, и мир остановился. Воздух застыл в легких. По спине пробежал ледяной, липкий ужас.

Паша. Но не его знакомый силуэт приковал внимание. А тело, перекинутое через его плечо, как трофей или мешок с картошкой. Злата.

Ее руки и ноги были связаны, она отчаянно извивалась, и тогда Паша с абсолютной, пугающей невозмутимостью нанес ей звонкий, сильный шлепок по ягодицам. Ее тело мгновенно обмякло, сраженное шоком и унижением.

Следом из машины выскочил Леон, рывком открыл багажник и вышвырнул оттуда на холодные каменные плиты двора другую фигуру. Мужчину, тоже связанного. Тот заорал, и его крик, полный ярости и бессилия, пронзил стекло и вонзился мне в мозг.

— Господи… Какого черта? — вырвалось у меня шепотом, и я почувствовала, как ноги подкашиваются.

Рванула в коридор, и тут мой взгляд уловил движение за окном. Вереница черных, как воронье крыло, внедорожников, беззвучно въезжающих на территорию. Целый кортеж.

Леон и Паша, будто отрабатывая слаженный танец, мгновенно ускорились, потащив свою ношу к парадной двери. Паша с не сопротивляющейся Златой на плече. Леон же волоча отца Златы за ноги так, что его кофта задралась, обнажая бледный, нетренированный живот. Зрелище было одновременно отталкивающим и пугающим.

Внедорожники остановились совсем близко ко входу в особняк. Пассажирская дверь первого открылась. Из нее вышла высокая брюнетка, с осиной талией и лицом холодной, безжизненной красоты. Губы алые, как свежая рана.

Ни пальто, ни плаща только строгий черный костюм и красные лодочки на шпильках, вонзающихся в плитки.

Она выглядела так, будто только что покинула совет директоров, чтобы возглавить казнь. Небрежно засунув руки в карманы брюк, женщина медленно, с убийственным спокойствием окинула взглядом фасад особняка.

Ее свита, крупные, молчаливые мужчины — выстроилась за ее спиной. Она сделала первый шаг. Уверенный. От бедра. Походка хищницы, знающей, что добыча в ловушке.

— Кто это? — голос матери был беззвучным шепотом, ее пальцы, вцепившиеся в портьеру, побелели. — Майя, кто она?

— Не знаю, — прошептала я, и в горле стоял ком ледяного страха. — Не знаю.

Я выпорхнула в коридор как раз в тот миг, когда Паша и Леон ввалились внутрь с своей добычей. Паша швырнул Злату на пол. Та тяжело приземлилась на связанные за спиной руки, и из ее груди вырвался сдавленный, болезненный визг.

— Как ты смеешь так со мной обращаться, ублюдок! Ты еще пожалеешь! Слышишь? Я тебя уничтожу! — ее голос был пронзительным, истеричным, полным неподдельной ненависти.

— Захлопни свой рот, пока я не заткнул его чем-то поинтереснее кляпа, — парировал Паша с ледяным спокойствием. Его взгляд скользнул по мне, и в нем на мгновение мелькнуло что-то похожее на тревогу. Он перешагнул через дергающееся на полу тело и направился ко мне. — Майя, тебе нужно в комнату. Сейчас. Закройся и не выходи.