Чтение онлайн

Результаты нас удовлетворили полностью: размеры заготовки были почти идеально приближены к «геометрии» готовой детали, что не требовало огромных трудозатрат на станочных операциях, а ее качество было выше, чем у поковки.

Такие итоги вдохновили нас на расширение участка: потребовались более мощная печь, пресс с большим усилием, новая вентиляция, реконструкция энергообеспечения участка и т.д., а на все требовались деньги, и я поехал в столицу, в Государственный комитет науки и техники (ГКНТ). Уже не припомню фамилий тех, у кого я был, но приняли меня ну просто здорово! Последним, кто со мной беседовал, был профессор, начальник отдела, в ведении которого была вся металлургическая наука Союза.

Просьба моя выглядела по меньшей мере нагло: в текущем году, когда все планы уже подписаны и утверждены, без ходатайства отраслевого министерства я просил выделить из резерва деньги на завершение научных работ для немедленного внедрения их в производство. Просьба сопровождалась фотографиями, схемами, чертежами.

В нынешних условиях никто со мной даже разговаривать бы не стал: «Планы все сверстаны, обращайтесь в министерство, рекомендуем подать материалы на конкурс на будущий год, выделять деньги просто так не положено – налицо все признаки коррупции». И вопрос был бы похоронен.

А тогда «гэкаэнтэшники» продемонстрировали образцовый, я считаю, подход к проблеме научно-технического характера: все самостоятельно рассмотрели, оценили и в тот же день решили.

Профессор внимательно меня выслушал, поинтересовался деталями, обменялся мнениями с коллегами и потом сказал: «Ну, что же, я Вам верю. Будем помогать, но резервов у нас не бывает. – Затем, обращаясь к «своим», - Деньги нужно перебросить откуда-нибудь, где все равно до конца года не освоят, например, с ….». Меня это вполне устроило, поэтому я поблагодарил профессора и пригласил его в гости на открытие нового участка. Он пообещал приехать, даже пораньше, не дожидаясь создания , но так и не приехал (а я, к своему стыду, ему не удосужился напомнить).

Перед расставанием профессор меня спросил, какую ученую степень я имею, и, узнав, что никакой, прочел мне мораль: «Милый юноша, знаешь, сколько приходит ко мне просителей! И большинство не имеют за собой практически ничего, но являются кандидатами наук, докторами, заслуженными деятелями…. А ты располагаешь такими достижениями и ничего не имеешь? Поторопись. Потом будет поздно».

Честно говоря, я и раньше задумывался над этим. Сдал кандидатский минимум по иностранному языку, по марксистской философии. Последний предмет сдавал с приключениями. Одно время от всех коммунистов требовалось активное участие в общественной жизни, а от уклонявшихся требовали уважительную причину. Мне подвернулся удобный случай: я поддался на агитацию и записался в двухгодичный Университет марксизма-ленинизма на факультет философии. И теперь, если меня домогались с какими-то поручениями, я мог легко отбрыкиваться, ссылаясь на занятость учебой. Ни на какие занятия я, конечно, не ходил, и «отмазка» действовала прекрасно, пока не подошла сессия, сведения о которой были переданы в райком партии. Вызвали, посрамили, пришлось пообещать исправиться на следующий год.

На следующий год несколько раз появлялся на занятиях, пришел на экзамен последним, преподаватель уже собрался уходить. Я сказал, что долго его не задержу и готов отвечать без подготовки. Помню первый вопрос в билете: «Субъективные идеалисты». Бойко начал рассказывать: «Это реакционное учение, утверждающее, что дух и сознание первично, а материя и природа вторичны. Его адепты неправильно считают, что мир существует только в ощущениях. Утверждают, к примеру, что пробка существует, пока она используется как затычка в графине, а если спрятать пробку в карман, она исчезает…».

Преподаватель, молодой человек даже по сравнению со мной, сидевший до этого со скучающим видом, вдруг перебил меня: «А как Вы считаете, такие люди существуют?». Я заподозрил в его вопросе подвох и ответил уклончиво: «Если говорить честно, я таких людей никогда не встречал…». То, что я услышал, поразило меня.

– В том-то и дело, что людей с такими рассуждениями не бывает и существовать не может! Разве мог бы, к примеру, Оппенгеймер с такими взглядами руководить у американцев созданием атомной бомбы, а Винер сформулировать основные положения кибернетики, а наш академик Павлов разработать метод условных рефлексов при изучении коры головного мозга человека? Конечно, нет! А ведь все они и многие другие известные люди являются убежденными субъективными идеалистами!

Я пробовал объяснить, что так, мол, написано в учебнике, на что экзаменатор продолжил:

– В этом-то и беда! Учебник с этим глупым примером с графином и пробкой был написан в 20-е или 30-е годы, и писали его для людей, которым не требовалось вдаваться в тонкости философии – написано так, значит, так оно и есть. А если кто-то говорит, что пробка пропала, значит, он есть твой враг, и точка! На самом деле субъективный идеализм - это…

Далее последовало пространное толкование этого учения, воспроизвести которое я никогда не смогу из-за полного отсутствия элементарных познаний в этой, как я раньше и подозревал, сложнейшей науке, зачастую упрощаемой нашими различного рода лжеучеными.

Мне поставили «хорошо», и кандидатский минимум по марксистской философии был у меня в кармане!

Но, к сожалению, я так этим и не воспользовался: писал свою работу очень медленно, дописывал, переписывал, тянул, одним словом, и «дотянулся», пока неожиданно не наступила пора переезжать в Москву. Тут как раз совсем некстати были внесены изменения в процедуру защиты ученых степеней, и ВАК Воронежского политеха был лишен права заслушивания соискателей с моей тематикой. Можно было бы, конечно, защититься в Свердловске, но очень не хотелось этого делать по целому ряду причин, среди которых главным было отсутствие материального стимула: в Госплане СССР не полагалось надбавок к заработной плате за ученую степень. Это и решило мою участь в науке. Я «сложил оружие» и очень сожалею об этом: читал бы сегодня лекции студентам, и никаких проблем.

А у лекторов какие могут быть проблемы? Разве что как в анекдоте у встретившихся профессоров, старинных приятелей:

– Здорово дружище! Как я рад тебя видеть! Как живешь?

– Да никаких проблем! Впрочем, есть одна, никак не могу разобраться. Вот, спрашивается, почему мы с тобой с каждым годом все больше дряхлеем, жены наши стали совсем старенькими, а студентки-третьекурсницы остаются такими же прелестными?

Короче, ученого из меня не вышло. Профессор из ГКНТ оказался прав – надо было торопиться. Но деньги он выделил, а мы их употребили с толком, и через год участок жидкой штамповки заработал на полную мощность. Было освоено производство около 30 наименований стальных заготовок рациональной формы, приближенной к готовым деталям по размерам, и отличного качества.

Что еще было примечательным – производительность труда на участке. Выработка литья по отсталой технологии, существовавшей в нашем сталелитейном цехе, составляла на одного работающего около 15 тонн за год. Этот же показатель на специализированных литейных предприятиях станкостроительной промышленности Союза составлял 60-80 тонн, а на нашем экспериментальном участке мы достигли выработки примерно 200 тонн на одного работающего в год. Правда, это случилось лишь однажды, при выполнении задания обкома партии по срочному изготовлению шкивов для сельского хозяйства. Итоги напряженной работы за полтора месяца в пересчете на год дали именно такой неправдоподобно рекордный показатель.

Жидкая штамповка «прижилась» на заводе, и мы сделали для себя вывод, что процесс является незаменимым в мелкосерийном производстве для изготовления стальных деталей сложной формы развесом до 50 килограммов.

Мы не делали никаких секретов из своего «открытия», демонстрировали на областных и отраслевых выставках, проводили семинары, подробно знакомили специалистов других предприятий со всеми тонкостями производства.

В самом начале функционирования участка в «Правде» появилась довольно большая заметка «В Воронеже прессуют сталь». Интерес проявили всего два предприятия: одно наше, из оборонной промышленности, другое - японская сталелитейная фирма. Оборонщики приехали, все сфотографировали, изучили и молча уехали. Потом, как рассказывал начальник участка Василий Пантелеевич Сидорма, энтузиаст жидкой штамповки, они ему позвонили, уточнили что-то, сообщили о твердом намерении внедрить процесс, но в дальнейшем никаких известий не поступало.