Чтение онлайн

Вспоминаю свои первые сезоны в Большом театре. Я уже говорил, что пришел в театр с готовым репертуаром, и за время службы в Большом подготовил по существу только три партии: Юродивого (“Борис Годунов”), принца (“Иван-солдат”) и еще одного принца (“Любовь к трем апельсинам”).

Оперу С. Прокофьева “Любовь к трем апельсинам” ставил замечательный артист Алексей Дикий. Он стремился решить ее в гротесковой манере и очень поддержал меня в сцене смеха, когда я пересчитывал “ха-ха-ха...” и т. д. Он сказал мне: “Твой смех — ключ ко всей опере” и убеждал: “Выйди с одним усом”. Понимание между нами достигалось очень быстро.

Оперой “Борис Годунов” в 1927 году дирижировал М. М. Ипполитов-Иванов. Я был очень рад, когда совершенно неожиданно получил недавно в подарок пластинку, на которой записана сцена Юродивого с оркестром под управлением М. М. Ипполитова-Иванова. Запись 1927 года. Есть у меня, и он мне очень дорог, портрет Михаила Михайловича, подаренный им с теплой надписью.

Абсолютно убежден в том, что Москве необходим экспериментальный музыкальный театр, об этом я уже говорил неоднократно. И то, что я вновь и вновь возвращаюсь к этому вопросу — свидетельство того, как он меня волнует. Ведь только в портфеле Союза композиторов СССР существует свыше 500 опер, уже оплаченных, готовых к исполнению, к работе над ними. То, что они лежат невостребованным капиталом, — всеобщая грусть — и авторов, и исполнителей. Я уж не говорю о богатствах классического наследия.

Как правило, съезды композиторов проходят почти без приглашения исполнителей, а жаль! Союза исполнителей пока нет. Где же говорить обо всех проблемах? Может быть, и исполнители могли бы сказать то, к чему следовало бы прислушаться?

Теснейшим образом с проблемами оперы связаны вопросы о певческой культуре, о положении вокалистов. Об этом я часто говорю, есть обсуждение этих вопросов и на страницах этой книги. Совершенно необходимы охранительные меры для певцов-профессионалов. Ведь в то время, когда я впервые заключал договор с Большим театром (сезон 1925/26 г.), отпуск был у певцов 4 месяца. Такое положение сохранялось до 30-х годов. Сегодня — отпуск обычный. Находясь в отпуске, человек мыслил — внутренне готовился к новой партии, т. е. приобретал гармоническую базу для будущего сезона.

Дирекция театра, охраняя певцов от перегрузок, не разрешала выступлений без согласования с нею. Сегодня — все на износ. Необходимо решить материальный вопрос. Основой житейского бюджета должен быть театр.

О таком пагубном явлении, как форсированное звучание, я сейчас не говорю, потому что на страницах и этой книги об этом сказано неоднократно.

На вечере, посвященном 100-летию со дня рождения профессора Е. А. Муравьевой, который проходил в Киеве, выступали ее ученики. Я говорил об основных заповедях вокалиста, без соблюдения которых профессиональному певцу не обойтись. Сюда относится и режим (человеческий и певческий), поведение в день спектакля или концерта — не распеваться — связки устанут, а играть на рояле расходящиеся гаммы, что-то по клавиру, т. е. психологически настраиваться,— и т. д.

Очень волнует меня и музыкальное воспитание детей. С учащимися музыкальной и общеобразовательной школ села, где я родился, мы неоднократно выступали. Как же не радоваться, что сельские дети выступали на сценах Большого театра, Большого зала консерватории, Кремлевского Дворца съездов, в Каневе на могиле Шевченко, в Каменке на Черкасщине, где бывали Чайковский, Пушкин, Давыдовы. Выступали они и в Киеве. В репертуаре детского хора — классические произведения Бетховена, Перголези, Шуберта, Глюка, Гуно, Чайковского, Лысенко, Леонтовича, не говоря уже о народных песнях Украины.

В школе есть небольшая картинная галерея, прекрасный состав симфонического и духового оркестров, есть рояли, в том числе — рояль, на котором играл С. В. Рахманинов. Есть небольшая пока библиотека украинских и русских писателей. Нельзя не вспомнить добрым словом учителей П. Бохняка, М. Деркач, А. Бохняк, Р. Омеляшко, Я. Михайлюка, А. Цалай-Якименко, К. Мечковскую — уроженку села, многолетнего директора общеобразовательной школы, ныне уже ушедшую из жизни.

Киев... Сколько радостных и грустных мыслей вызывает он. О том, что нет у него к великому сожалению, летнего театра, где бы выступали украинские труппы, я говорил много — и устно на разных уровнях, встречаясь с руководителями и общественностью, и письменно.

На том месте, где находился театр, было бы справедливо установить специальную витрину, доску памяти, на которой хорошо бы указать не только то, что здесь, в такие-то годы был театр, но и перечислить тех, кто играл в нем, а эти имена — гордость украинской культуры. Надо было бы указать и спектакли, которые здесь шли, поместить фотографии. Ведь и в Киеве и в Чернигове на этом месте или пустота или павильоны “Мороженое — воды”.

Красноармейская улица в Киеве. Здесь стоял домик, в котором жила украинская Дузе — Мария Константиновна Заньковецкая. Ей посвящено в этой книге немало строк. Но сейчас я хочу сказать следующее. Домик, в котором она жила, оказался в окружении многоэтажных современных зданий и был обречен на снос. С просьбой сохранить этот небольшой, но такой необходимый для духовной жизни настоящих и будущих поколений дом, мы — общественность, русская и украинская — обратились к правительству Украины. Письмо подписали М. И. Царев, И. Л. Андроников, Е. Р. Симонов, Н. А. Обухова, Б. М. Рыльский, И. Ф. Драч, И. С. Козловский... Дом снесли по техническим соображениям, но принято постановление о воссоздании его в первозданном виде, то есть таким, каким он был при М. К. Заньковецкой. Мечтается, что ежегодно на площади перед домом будут собираться те, кто вступает на творческий путь драматического артиста. Они могли бы показать здесь небольшие отрывки из спектаклей, читать стихи, как бы давая присягу на верность избранному пути.

Бывали мы и у дома Кибальчича в Новгороде-Северском. Стоит он скромно, почти при самом въезде в город. Поклонились ему. И тоже надо было бы это место специально отметить.

Особо мне хочется остановиться на тех мыслях, которые возникают у меня в связи с Каневом. У памятника Т. Г. Шевченко, на Тарасовой горе проводятся концерты в честь Кобзаря. Выступал и я там много раз, выступал и с детишками из родного моего села. Все это хорошо. Но... Ранее была скромная могила, с крестом, лампадкой, цветами. С высокого берега был виден Днепр и левобережье. От Днепра к могиле вела деревянная лестница. Подниматься по ней было очень трудно. Но есть какое-то удовлетворение в достижении цели. Поднимешься — кругом тишина, благоухают цветы, особенно ночные — маттиола, фиалки, весной — ландыши.

Сейчас — многопудовый памятник, который мог бы стоять в любом городе, в любом месте. С Днепра, с идущих пароходов его почти не видно — кругом могучие деревья. В чем смысл такого памятника?

Шевченко — это аскетизм. Весь этот шум с микрофонами, динамиками мог бы только испугать его душу. Вместо исповеди — назойливость, которая приводит к тому, что люди проходят мимо бездумно. Да такое казенное многопудье они и видели не раз. А жаль!..

Часто думаю о таких, как Г. Сковорода,— его могила в конце Белгорода, как гетмана Дорошенко — его могила в г. Яропольце Московской области почти заросла бурьяном. Я там был... Кстати, были мы и на могиле К. Д. Ушинского, были с детьми из школы. Это в Киеве на территории Выдубецкого монастыря. Увы, на могиле сушили белье. Может быть, сейчас иначе. Дай бог! А в Каневе на плите памятника знаменитому актеру Малого театра — А. Ленскому молодые новобранцы играли в карты...

Это все — расплата за бездуховность, это то, что не может не волновать сегодня, если мы хотим иметь гармоническое завтра.

Поделюсь радостной новостью. Праздники-фестивали на родине М. И. Глинки утвердились. Они проводятся регулярно. Правда, у меня есть свои соображения об их проведении: например, о постановке “Руслана и Людмилы” силами приезжающих солистов, местных хора и оркестра. Нет помещения? Можно использовать цирк-шапито. Об этом я писал в Смоленск. Хочу верить, что и это осуществится. Это — подлинный памятник Глинке.