Чтение онлайн

Как-то в торжественной обстановке, обращаясь к Антонине Васильевне Неждановой, я сказал: “Вы — наш камертон”. Это справедливо до сих пор. Для каждого артиста она является образцом музыканта и человека, щедро делившегося с другими своими умением, знаниями, опытом и душевной теплотой.

Творчество Неждановой — пример того, как истинное служение народу, теснейшая связь с ним, великий труд развивают талант художника, создают ему славу при жизни и заносят имя его на страницы истории русского и мирового искусства.

1975

Надежда Обухова

Значение каждого человека в жизни определяется той степенью любви и уважения, которые он вызывает у окружающих. И вот здесь вспоминается Надежда Андреевна — моя милая, добрая соседка, ласковая и капризная, наивная и обаятельная. Она была обаятельна даже тогда, когда никак не могла понять взаимоотношений различных организаций. Обывательски настроенный человек мог бы усмотреть здесь нечто иное — снисходительно-барское отношение, претензию на право не знать и не касаться всего нового. Ведь у Надежды Андреевны раньше было привилегированное родовое и имущественное положение, потеря которого могла бы повергнуть ее в уныние и даже в озлобление. Нет, нет и нет! Недаром ее душа, ее пение были такими просветленными, такими доброжелательными, полными такого глубокого значения.

Была ли это общечеловеческая любовь, или страдание и боль в трудные минуты за свою страну и свой народ, мольба за униженных и оскорбленных — все эти мысли и чувства она передавала с присущим ей блестящим мастерством и доносила до слушателей силой своего неповторимого голоса, и прежде всего до нового слушателя, который раньше не бывал в стенах Большого театра.

Была ли она одна такая — Надежда Андреевна Обухова? Нет! В начале двадцатых годов мне посчастливилось видеть много таких людей, и не только в искусстве, не только артистов, но и педагогов, ученых, военных. Как правило, эти люди были очень богаты духовно, щедро отдавали себя и жили полной творческой жизнью.

Я не буду говорить о том, что значило пение Надежды Андреевны, потому что в этом есть и радость, и горе. Радость, когда слышишь знакомые звуки, и горе от сознания, что невозможно ни словами, ни в записях передать подлинное звучание ее живого голоса. Говорить можно только о воздействии ее искусства на тех людей, которые были слушателями этой замечательной певицы и этого замечательного человека.

Оттого лучше вспомнить об отдельных эпизодах, отдельных случаях, которые могут дополнить, дорисовать образ Обуховой для тех, кто уже никогда ее не увидит, а будет только читать эти строки.

Мы были соседями с Надеждой Андреевной более тридцати лет — сначала жили в доме бывших императорских театров, а последние годы в доме на улице Неждановой (бывш. Брюсовском переулке), и вся ее жизнь проходила у меня на глазах. Надежда Андреевна сильно отличалась от многих артистов Большого театра. Ведь когда на афише стояло ее имя, уже готовили дублершу, так как если Надежда Андреевна хотя бы в малейшей степени чувствовала себя не в форме, она категорически отказывалась петь. Мне хотелось бы подчеркнуть это обстоятельство — на мой взгляд, оно свидетельствует прежде всего об огромной ответственности перед аудиторией. И что же? Жизнь подтвердила ее теорию — менялось начальство, которое хваталось за голову при ее отказах петь и кричало, что с Обуховой трудно строить репертуар, многих поглотила медленная Лета, а голос Надежды Андреевны звучал до последних дней ее жизни; она пела, и — что самое главное — пела хорошо.

Ее домашний быт заслуживает особенно пристального внимания. Сейчас много говорят и пишут о правильном ритме жизни и пытаются установить единый режим, единую школу для будущих певцов, но, вопреки этим правилам, Надежда Андреевна начинала петь в час ночи. Я, как и все люди, люблю тишину, но, когда начинал звучать голос Надежды Андреевны, всегда невольно был захвачен ее пением. И вот часто происходило так: у Надежды Андреевны Матвей Иванович Сахаров — замечательный музыкант, с которым в течение многих лет было связано и мое творчество,— и скрипач Н. П. Шереметев, начинается волшебное пение; я за стенкой, все слышу — не утерпится, шагаю к ним. И вот тут и происходило то таинство обогащения и таинство отдачи, когда человек, отдающий духовно, вырастает и сам становится богаче. Эти вечера были незабываемыми. Именно в один из таких вечеров у нас родился дуэт “Ночи безумные” с гитарами.

К сожалению, кроме записи дуэта Кончаковны и Владимира Игоревича и этого дуэта, от совместных наших выступлений ничего не сохранилось в записях. А жаль! Я не сомневаюсь, что для многочисленных любителей музыки это представляло бы интерес. И нет вины Надежды Андреевны в том, что ее творчество, отличающееся таким огромным диапазоном, не было запечатлено в записях во всей его полноте. Еще и сейчас существуют люди, которые, испытав в свое время неудачу на поприще искусства, переходят на техническую работу, и часто именно от них зависит, родится запись или не родится. Они планируют, подготовляют, дают названия этим записям. Их нельзя обвинять в том, что они не понимают значения такого, например, явления в искусстве, как Надежда Андреевна Обухова, но возможность “влиять”, “разрешать” или “запрещать”...

Мне жаль этих людей. Но жаль — гораздо больше — того, что поколение, во имя которого Обухова самоотверженно трудилась всю жизнь, лишено возможности слышать свою замечательную певицу во всей полноте ее таланта. Ведь пять романсов Чайковского, приготовленные к записи Обуховой, не были записаны, и теперь уже никто не услышит их. Это невозместимая утрата. Оправдание всегда найдется, но ведь главное в том, что были все возможности и все же ничего не было сделано. И наш долг, как это ни прискорбно, на этом печальном примере учиться помогать не только нашим начинающим в искусстве. И да простится мне — только с позиций великой доброжелательности приводится этот печальный пример. Ведь воспоминания о Надежде Андреевне, как мне думается, должны носить такую форму, где самые трудности и сложности ее жизни учили и приносили бы пользу и профессионалам, и любителям, и почитателям искусства.

Когда время от времени на страницах печати возникает беседа об опере, о будущности оперного жанра, я вспоминаю Надежду Андреевну, и прежде всего ее исполнение роли Кармен. Ведь Надежда Андреевна в роли Кармен служила ярчайшим доказательством того, что оперный жанр имеет свое неповторимое своеобразие. Она не вытанцовывала хабанеру, ее плечи не содрогались под аккомпанемент кастаньет, но спето все было так, что вот уже более четверти века ничто не может идти в сравнение с образом, созданным Надеждой Андреевной на сцене Большого театра. Так что вопрос не в талии, не в танцах и не во внешности, схожей с описанием Мериме,— ведь в опере неважно, сама ли она влезала за кулисами на лошадь контрабандистов, или кто-то помогал ей. Существует убедительный язык музыки, пения, и этим языком Надежда Андреевна передавала в совершенстве всю глубину любви и трагедии, и ни слово, ни танцы в опере не могут донести этот образ так, как самое сильное средство — человеческий голос.

На мой взгляд, исполнение Надежды Андреевны может быть мерилом при споре, какой должна быть опера сегодня и завтра, так как чем меньше будет “всамделишной” правды, тем больше будет правды поэтической, музыкальной, закономерной для оперы. И хотя в печати иногда появляются статьи о современном искусстве и современной опере, но внушительная цифра оперных и балетных спектаклей, которые увидели свет рампы только один раз, а некоторые и этого не удостоились, свидетельствует о том, что мы еще мало учитываем достижения наших корифеев. Ведь часто для некоторых “проповедников” нового сам пример является спорным с точки зрения профессиональных канонов оперы, музыкального театра. И в этом вопросе чаще шумят те, которые свое призвание ощущают именно в шуме, а не в гармоническом понимании того или иного вопроса в искусстве.

Между тем творческий путь знаменитой певицы, которая получила всенародное признание, может помочь разобраться во многих трудностях и загадках оперного жанра. Не нужно уклоняться от острых вопросов и нивелировать их; это даст возможность избежать пройденных ошибок и ненужных экспериментов.

Я не раз обнимал Надежду Андреевну, пылко ее целовал, в некоторых случаях она отвечала. Это зависело от того, какой творческий облик она несла в себе. Иногда это бывало в присутствии двух с половиной тысяч человек, но случались и объятия, когда были только двое — Кармен и Хозе. Это было в ее комнате, ночью, звучали кастаньеты. Надежда Андреевна медленно, грациозно кружилась вокруг меня, напевая: “Любовь свободна, мир чаруя...”. На ней был рабочий балахон — платье для репетиций, и хотя мне не приходилось петь с ней Хозе на сцене, я был только партнером-репетитором, на котором все проверялось. Я сохранил об этих часах незабываемые воспоминания.