Чтение онлайн

Эта оценка служит своего рода камертоном для обозначения объективных и субъективных ограничителей эффективности публичной дипломатии, в том числе российской, где на экспертном уровне в Россотрудничестве выделяют следующие из них.

Первый – это уровень привлекательности бренда “Россия”. Значимые достижения, которые формируют нынешний имидж страны, пока недостаточны для развертывания стратегии общественной дипломатии [55] на уровне, сопоставимом с лидерами – США, ЕС, Китаем.

Второй ограничитель – дефицит ресурсов для развития российской общественной дипломатии. Международный опыт демонстрирует прямую корреляцию вложений государства в эту сферу с получением эффекта. Конечно, по понятным причинам, “срок окупаемости” таких вложений трудно прогнозируем и измеряем. Но ключевой проблемой становится не столько объем, сколько эффективность расходования вложений. Здесь очень важна разработка стратегии общественной дипломатии, выбор приоритетов, оптимальное совмещение традиционных и инновационных направлений деятельности.

Третий ограничитель – слабость гражданского общества в России, которое призвано активно участвовать в реализации общественной дипломатии, инициируемой и направляемой государством, и вести собственную деятельность на международной арене. Эта деятельность требует поступательного развития, координации и оптимизации, причем государственные органы должны стимулировать и помогать, но не “командовать” гражданским обществом.

Четвертый ограничитель можно рассматривать как зеркальный предыдущему. Ведомства исполнительной власти не имеют достаточного навыка в управлении процессами, связанными с общественностью, стремятся к максимальному контролю над ее деятельностью. Проявляется и такой привычный для бюрократии инстинкт, как структуротворчество. Разумеется, множественность организаций со своей спецификой – обязательное условие развития общественной дипломатии, однако, особенно при ограниченности ресурсов, необходимы продуманная взаимная координация деятельности, исключение дублирования в неизбежно возникающей конкуренции в работе.

Пятый ограничитель – неоптимальный формат использования современных информационно-коммуникационных технологий для целей общественной дипломатии. Ее эффективность решающим образом зависит от объемов и направлений потоков информации. Между тем Россия только осваивает опыт применения новейших технологий для продвижения своих внешнеполитических целей [56] .

Особенность политико-методологического подхода Ная в том, что он не разводит по полярным полюсам “мягкую” и “жесткую” силу, не противопоставляет их, а считает, что они родственны, как две стороны способности достигать определенных целей путем воздействия на поведение других. Разницу между ними он видит как в степени, так и в природе поведения и материальности ресурсов. Директивная, жесткая сила – способность изменять то, что делают другие, – может базироваться на принуждении или побуждении. А в основе “мягкой силы”, силы сотрудничества, лежит привлекательность культуры и ценностей. Различия между ними он рассматривает в широком спектре – от принуждения и экономического побуждения до установления приоритетов и “чистой привлекательности” [57] .

Особенности “жесткой” и “мягкой” силы и их ресурсы, по Наю, представлены на рис. 1.2.

Рис. 1.2. Соотнесенность ресурсов “жесткой” и “мягкой” силы

Оценивая издержки и последствия упрощенного понимания силы, Най приходит к выводу (который вряд ли разделяют многие политики в разных странах), что в тех случаях, когда люди определяют силу как синоним имеющихся ресурсов, они иногда сталкиваются с таким парадоксом: те, кто в наибольшей степени наделен силой, не всегда добиваются желаемых результатов. Он приводит наглядный пример: с точки зрения ресурсов США были несоизмеримо сильнее Вьетнама, но войну с ним они проиграли. И другой пример: США не сумели предотвратить трагические события 11 сентября 2001 г., несмотря на геополитический статус единственной супердержавы в мире.

Распределение силовых ресурсов в современных геополитических условиях Най соотносит с повесткой дня мировой политики, похожей на шахматную игру, которая ведется на трех уровнях, причем победителем может стать лишь тот, кто делает ходы не только горизонтально, но и вертикально. Верхний уровень – классические межгосударственные военные ресурсы, обладание которыми формирует понятие однополярности. На средней “доске” межгосударственных экономических отношений распределение власти уже многополярно. А на нижней “доске” транснациональных проблем находятся терроризм, международная преступность, изменение климата, распространение инфекционных заболеваний – здесь сила широко и хаотически распределяется между государственными и негосударственными акторами. В современном международном контексте вывод Ная приобретает политико-стратегическое значение: многие политические лидеры всё еще полностью фокусируются на военных активах и классических военных решениях, то есть на верхней “доске”: «Они ошибаются, принимая необходимое за достаточное. Они – игроки одномерного уровня в трехмерной игре. В долгосрочной перспективе это путь к поражению, поскольку достижение благоприятных результатов на нижней транснациональной “доске” требует использования мягкой силы» [58] . Здесь явно имеются в виду те американские политики самого высокого ранга, кто, актуализируя геополитическую максиму президента США вековой давности Теодора Рузвельта, призывает: “Говори мягко, но держи большую дубинку в руке”.

Конкретные практические последствия использования “мягкой силы” Дж. Най увязывает, в частности, с причинами распада СССР, объясняя его тем, что советская культура не генерировала достаточных ресурсов “мягкой силы” и из-за закрытости советской системы и постоянных усилий “исключить” буржуазное влияние. Советский Союз уступил в битве за массовую культуру [59] . Другой пример, который он приводит, относится к падению Берлинской стены в 1989 г., “бреши в которой были пробиты западным телевидением и западными кинофильмами: молоты и бульдозеры не сработали бы без трансляции в течение долгих лет имиджевой привлекательности поп-культуры Запада, подточившей стену раньше, чем она рухнула” [60] .

Некоторые авторы, исследуя формат соотнесенности “мягкой” и “жесткой” силы, указывают на «пространственные асимметрии внутри самих концепций “силы”: разные “силы” будут преобладать на различных пространствах, во взаимоотношениях между различными государствами, какие-то государства в отношениях друг с другом будут преимущественно полагаться на инструменты “мягкой силы”, для других отношения в духе “жесткой силы” будут по-прежнему более эффективными… Более того… одно и то же государство будет играть в разные игры на разных пространствах, прежде всего в отношении баланса “жестких” и “мягких” инструментов – достаточно сравнить политику США в отношении, к примеру, стран Евросоюза и их политику в отношении Ирака и Сирии» [61] .

Особый интерес в условиях санкционного давления на нашу страну представляет подход Ная к проблеме соотнесенности мягкой силы и санкций. Здесь ученый и политик категоричен: “Общим для всех санкций является манипулирование экономическими операциями в политических целях” [62] . И далее, не менее однозначно: “Главной целью санкций является изменение поведения, сдерживание и смена режима в другой стране” [63] . Откровеннее не скажешь.

О том, сколь важное внешнеполитическое значение придается руководством США санкционным вопросам, свидетельствует тот факт, что в 2013 г. в Государственном департаменте создана специализированная структура, призванная координировать санкционные режимы США: до этого управление ими было рассредоточено по различным министерствам и ведомствам.

“Санкционные” суждения Дж. Ная в контексте “мягкой силы” появились, похоже, не случайно. Они имеют свою геополитическую предысторию, доктринальную базу которой американское руководство заложило фактически сразу после окончания Второй мировой войны. В директиве Совета национальной безопасности США от 18 августа 1948 г. № 20/1 под названием “Цели США в отношении России”, рассекреченной лишь 30 лет спустя, говорилось, что при государственном планировании, ныне, до возникновения войны, следует определить цели, достижимые как во время мира, так и во время войны, “сократив до минимума разрыв между ними”. Целевые установки формулировались четко, со всей политической определенностью: в корне изменить теорию и практику международных отношений, которых придерживается правительство Советского Союза, с тем чтобы он был слабым в политическом, военном и психологическом отношениях по сравнению с внешними силами, находящимися вне пределов его контроля.

При этом особо оговаривалась необходимость добиться его “значительной экономической зависимости от внешнего мира” на условиях, которые должны быть “подчеркнуто тяжелыми и унизительными для коммунистического режима”. Таким образом, преемственность и развитие – в осовремененном виде – санкционной доктрины США по-прежнему в значительной степени определяют уровень и качество американо-российских межгосударственных отношений.

Это наглядно проявилось в ходе событий на Украине, интернационализации украинского кризиса и подготовки санкций против России. Сенсационным по своей необычной откровенности стало заявление государственного секретаря США Дж. Керри в августе 2015 г.: “Нам и так непросто убеждать Европу давить на Россию из-за Украины” [64] .