Чтение онлайн

Най приводит весьма красноречивую статистику, согласно которой всего за пять лет, с 1996 по 2001 г., США в одиночку применили 85 новых санкций, что дало повод некоторым острословам иронизировать, что США применяли санкции против половины человечества. Санкции общего характера, считает он, приносят страдания лишь бедным слоям населения, не затрагивая сколько-нибудь серьезно жизненные интересы тех, кто реально принимает решения. Распространение санкций, дававших ограниченные результаты в 90-х гг. прошлого столетия, привело к попыткам разработать “умные санкции”, которые действовали бы против элит, а не населения. Главное здесь – их предупредительная роль. Рассматривая ее с точки зрения “мягкой силы”, Най подчеркивает, что сигнал предупреждения может нанести реальный ущерб объекту. И прогностические оценки санкционного потенциала он тесно увязывает с ее ресурсными возможностями: “Санкции, по-видимому, останутся главным инструментом силы в XXI веке, несмотря на их неоднозначность, благодаря их ценности в плане предупреждения и мягкой силы, а также благодаря тому, что они часто бывают единственным сравнительно дешевым вариантом политики” [65] .

Най выделяет следующие причинно-следственные модели “мягкой силы” (рис. 1.3):

Рис. 1.3. “Мягкая сила”: причинно-следственные модели

С практико-политической точки зрения особо важным является вопрос о пределах эффективности “мягкой силы”. В политических кругах Запада отношение к ней отнюдь не однозначное. Это признает и сам Дж. Най: «Даже те, кто считает, что “мягкая сила” может помочь в достижении целей внешней политики, зачастую недооценивают трудности ее включения в национальную стратегию в качестве эффективного средства. “Мягкая сила” может оказаться более совершенным инструментом, менее рискованным выбором, чем экономическая или военная власть, но зачастую ее трудно использовать, легко утратить и затратно восстановить» [66] .

Естественно, что и диапазон мнений в научно-экспертной среде варьируется весьма широко: от утверждения, что в век информационных технологий и когнитивных войн ее возможности “становятся поистине неограниченными” до сдержанных, скептических и весьма критических оценок, а некоторые оппоненты, например во Франции, отождествляя “мягкую силу” с вялым влиянием, даже настаивают на том, что наступил “конец легенды” и “кончина концепта” стала реальностью (Пьер Герлен).

При прогностическом осмыслении коридора возможностей практического использования “мягкой силы” было бы ошибочным абстрагироваться от факторов, определяющих в будущем ее эффективность и стратегическую перспективность. На экспертном уровне подчеркивается, что “мягкая сила” изменяет наше представление о природе конфликта. Но ее невозможно количественно подсчитать, она не является в строгом смысле слова одной из возможных больших стратегий. «“Мягкая сила” часто основывается на переоценке влияния на мотивацию других стран, правительство не может в полной мере ею распоряжается, она основывается на совокупности действия всего государства и общества на другие государства и общества. Ни “мягкая”, ни “жесткая” сила не смогут применяться по отдельности, потребуется более взвешенный подход при использовании ресурсов страны во внешней политике» [67] .

Весьма характерно название доклада “Мягкая сила – палка о двух концах”, опубликованного на основе анализа эффективности “мягкой силы” в Институте исследований развивающихся рынков Московской школы управления СКОЛКОВО. Отмечая несомненную пользу “мягкой силы”, которую используют государства для укрепления своих международных позиций, авторы аналитического проекта отмечают, что она может “не только помочь государству, но и навредить ему”, особенно если ее наращивание отодвигает на второй план наращивание столь же необходимой силы “жесткой”. Уважение со стороны других держав может помочь сгладить некоторые проблемы, но “иногда приводит к чрезмерной самоуверенности”. В подтверждение этого и других схожих выводов в исследовании приводится пример Украины, причем еще до Майдана. Несмотря на то, что украинская “мягкая сила” была направлена вовне с целью представить имидж страны как моста между Западом и Востоком, ни одному из сменявшихся руководителей государства не удалось трансформировать это в осязаемые внутренние успехи. Анализ украинской ситуации позволил авторам исследования в обобщенном виде констатировать, что инвестиции в “мягкую силу”, как и любые другие инвестиции, могут привести как к прибыли, так и к убыткам [68] .

Все большее распространение в политологическом сообществе получает критическая точка зрения, предостерегающая против “гипертрофированной переоценки” роли “мягкой силы” в международных отношениях. Так, три ограничителя, против которых она “бессильна”, выделяет А. Фененко:

Первый – геополитический. Малые и средние страны всегда будут опасаться большой и сильной страны. В лучшем случае их элиты будут искать противовес ее культурному и идеологическому влиянию со стороны других великих держав, в худшем – просто отвергать культурную политику сильного соседа, видя в ней новую форму империализма. Явно неслучайно, что наиболее жесткая русофобия присуща странам Восточной Европы, а наиболее жесткий антиамериканизм – странам Латинской Америки.

Второй – исторический. Вражда между некоторыми народами имеет настолько давние корни, что покончить с ней посредством “мягкой силы” вряд ли возможно. “Мягкая сила” невозможна там, где идентичность страны выстраивается на основе ненависти к другой стране или ее народу.

Третий – культурологический. Разные народы и общества по-разному оценивают свою роль в истории. Соответственно, для каждой страны характерна своя способность усваивать чужую “мягкую силу”.

Отсюда вывод: эти ограничения позволяют обозначить пределы успешного применения “мягкой силы”, которая представляет собой “инструмент не переубеждения врагов, а борьбы за колеблющихся, попытка привлечь их на свою сторону” [69] .

Против упрощенного понимания механизма эффективности “мягкой силы” выступает Ал. Громыко, который акцентирует внимание на то, что, например, в культуре и науке в какой-либо стране может быть много достижений, но если государство не будет целенаправленно и осмысленно доносить информацию о них и о возможностях пользоваться ими представителям других народов, то эти достижения не превратятся в “мягкую силу”. Как и наоборот, “достижения в одной стране могут стать востребованными в другой, но не принести никаких благ первой” [70] .

Есть, впрочем, еще более жесткая, “ограничительная” оценка возможностей и потенциала “мягкой силы”, призывающая “понимать пределы ее использования, ее, так сказать, субстанциальную несамостоятельность и сугубую технологичность” [71] .

“Европейским парадоксом” назвал ситуацию с “мягкой силой” в ЕС политолог Ф. Лукьянов. Его логика рассуждений такова: теперь Евросоюз и во внутренней, и во внешней политике опирается на “мягкую силу”, а ее основа – повсюду продвигаемый имидж самой гуманной и справедливой демократической общности, всеобщего образца и магнита. “Но как сочетать этот основополагающий имидж с риском того, что применение демократических процедур внутри союза попросту его разрушит?” [72] .

Известный политолог Г. Бовт увязывает определенный кризис “мягкой силы” с деятельностью НКО на межгосударственном уровне, считая, что “помогающие” работают на процесс, а не на результат. Суть проблемы, по его мнению, определяют критически мыслящие американские эксперты, которые резюмируют: вместо того, чтобы постулировать “Мы здесь для того, чтобы показать вам, как вы должны измениться, чтобы присоединиться к нам”, нужно просто спрашивать: “Чем мы можем вам помочь?” [73] .

О разбросе оценочных позиций можно судить, в частности, по такому наглядному примеру: на опубликованную автором этих строк статью в “Независимой газете” под взвешенным, как казалось, заголовком «Свет и тени “мягкой силы”» [74] , учитывающим концептуальную суть и логику первоисточника, не замедлила ответная реакция в виде публикации в той же газете, название которой отражает иное, строго однозначное понимание проблемы – «Светлые горизонты “мягкой силы”» [75] .

Но опять обратимся к первоисточнику. Уже в книге Ная 2004 г. целый раздел назван весьма символично: «Пределы “мягкой силы”». И в книге 2011 г. он неоднократно предупреждает о необходимости не преувеличивать воздействие “мягкой силы” в мировой политике, аргументируя это тем, что возникают некоторые ситуации, в которых “мягкая сила” дает очень небольшие рычаги воздействия. В оценке конкретных возможностей и потенциала ее использования в США и КНР он исходит из того, что “как для китайской, так и для американской мягкой силы есть свои пределы” [76] . Итогом его размышлений по этому вопросу стал вывод о том, что “мягкая сила может обращаться как во благо, так и использоваться в деструктивных целях”, который он повторяет в другом месте с опасением, что она “может быть применена с плохими намерениями и вызвать ужасные последствия”. Он формулирует положение, которое звучит как политическое предупреждение: выкручивание мозгов отнюдь не лучше выкручивания рук.