Чтение онлайн

В современных условиях, когда терроризм всё откровеннее проявляется как форма “приватизации войны”, исламские экстремисты, восхваляя ислам VII в., очень умело используют “мягкую силу” интернета XXI в. Най сравнивает терроризм с театром, который борется за зрителя, и в качестве примера приводит шокирующее видео боевика “Аль-Каиды” Абу Мусаба аз-Заркави, отрезающего голову американцу в Ираке, которое скачивалось в интернете миллионы раз и провоцировало проведение подобных акций другими террористическими группировками.

Примечательно, что сегодняшнюю борьбу с экстремистским исламским терроризмом Най рассматривает не как столкновение цивилизаций, а скорее как гражданскую войну внутри самого исламского мира, констатируя, что радикальное меньшинство использует насилие для насаждения упрощенного и идеологизированного варианта своей религии среди основной массы мусульман, придерживающейся более разнообразных взглядов.

В свете этих опасений и предупреждений так ли уж неожиданной и парадоксально новой выглядит сегодня постановка вопроса о “мягкой силе” исламского радикализма, получившей название “гуманитарный джихад”, которую используют те, кто одновременно организуют и направляют террористическую деятельность боевиков “Исламского государства”, изощряющихся в жесточайших пытках и варварских убийствах ни в чем не повинных людей? Речь идет, во-первых, о расширении идеологического обоснования и ценностно-психологической мотивированности радикального исламизма, об обосновании вероучительном, в основе которого лежит “защита (освобождение) исламских земель”, к которым относят значительную часть Европы и всю Америку. Здесь умело подпитывается убежденность многих мусульман в том, что именно им, а не Колумбу, принадлежит заслуга первооткрытия Америки. Утверждается, например, что написание названия американского штата Калифорния (по-английски California) должно выглядеть иначе – Kaliphornia, от слова Kaliph, – как подтверждение первородства халифата на американской земле. Во-вторых, это “мягкое”, явочным порядком, введение шариатских норм и правил поведения во многих городах Европы. В-третьих, это создание пропагандистско-рекрутинговых центров, которые занимаются вербовкой не только боевиков, но и гражданских специалистов для “Исламского государства”. При этом всё больший масштаб приобретает пропагандистская работа, ставящая целью переселение в ИГ целых семей с детьми. В-четвертых, в “мягких” рамках “гуманитарного джихада” в специальных школах и центрах ведется подготовка “львят Халифата” в возрасте от 5 до 14 лет, численность которых только в иракском Мосуле, контролируемом ИГ, достигает 4 тысяч. И, наконец, в-пятых, это использование миграционного кризиса в Европе для отвлечения европейских сил и ресурсов от борьбы с ИГ [77] .

Особенности взаимосвязи внутренней и внешней политики – один из важнейших факторов, определяющих параметры и эффективность “мягкой силы”. Их органическая сопряженность и взаимодополняемость находятся постоянно в фокусе внимания Ная. Он фиксирует внимание на том, что внутренняя или внешняя политика, если она лицемерна, высокомерна, безразлична к мнению других стран или людей либо базируется на узком подходе, учитывающем только национальные интересы, может подорвать “мягкую силу”: «В любой демократии “собака” внутренней политики часто слишком велика, чтобы ею управлял “хвост” внешней политики, но, когда мы игнорируем связи между “хвостом” и самой “собакой”, наше очевидное лицемерие слишком дорого обходится нашей “мягкой силе”» [78] .

Не пройдет и десятилетия, как он вновь зафиксирует: “Великие державы стремятся использовать культуру и свою национальную идею для создания мягкой силы, чтобы улучшать свой имидж, однако не всегда бывает легко всё это продать, особенно когда слова и идеи не совпадают с внутренними реалиями” [79] . Эти констатации логично вписываются в его размышления о ключевых вопросах взаимосвязи внешней и внутренней политики с точки зрения достижения целей на мировой арене и внутренних сдерживающих факторов для мобилизации нужных ресурсов.

Най описывает положение дел в разных странах и сравнивает с нашей страной. По его оценке, в плане “мягкой силы”, несмотря на привлекательность российской культуры, присутствие России в мире незначительно.

Эффективность “мягкой силы” зависит от множества факторов. В некоторых исследованиях предпринимаются попытки систематизировать типы воздействия “мягкой силы” на окружающий мир и конкретизировать – по шкале приоритетов – условия, характер, потенциал и ареал ее применения:

– экономические (или иные) успехи страны возбуждают к себе интерес в обществах стран – объектов ее “мягкой силы”;

– в стране-объекте возникает потребность в изучении модели развития страны, в основе которой лежит ее культура;

– распространение получают различные элементы культуры страны-субъекта, формируется обширный информационный фон в ее отношении;

– происходит изменение восприятия имиджа страны-субъекта обществом страны-объекта (как правило, в сторону улучшения);

– складываются условия для максимизации “мягкой силы”

страны-субъекта.

Отсюда – вывод, проливающий свет на пределы эффективности “мягкой силы”: в конечном счете она может оказывать влияние на функционирование государства как института. Но это влияние опосредованно, поскольку его субъектом является общество государства-объекта. Таким образом, считается, что “мягкая сила” не может выступать сама по себе в качестве эффективного средства (прямого воздействия) на государство как актора мировой политики. Многие эксперты сходятся на том, что ее распространение, как правило, связано не столько с целенаправленной политикой государства-субъекта, сколько с косвенным влиянием объективных и субъективных условий и результатов развития его общественной системы, с экономическими и политическими успехами, их очевидностью и привлекательностью для обществ стран-объектов данного влияния [80] .

Разброс оценок эффективности “мягкой силы” варьируется в самом широком диапазоне: от гипертрофированно завышенных до неоправданно минимизированных. Особенно наглядно этот разброс наблюдается при использовании сугубо количественных показателей, когда количественный критерий ставится во главу угла измерений столь многослойного феномена. Поэтому в усложняющихся – по нарастающей – геополитических условиях всё более насущной становится потребность в объективной, насколько это возможно, оценке эффективности “мягкой силы”.

На экспертном уровне справедливо подчеркивается, что такие количественные измерения имеют слишком большую погрешность, основаны на значительном числе допущений и упрощений, а главное – находятся в прямой зависимости от критериев, выбранных для оценки эффективности “мягкой силы”, которые зачастую отражают те или иные идеологизированные и политизированные позиции. Исследователи, осознающие всю условность и относительность математических индексов, предлагают иную оценочную шкалу, основанную на сравнении “мягкой силы” различных акторов в глобальном и региональном измерениях. Речь идет об оценке экономического, политического и культурного влияния рассматриваемого государства в мире и регионе. Экономическое влияние предлагается рассматривать сквозь призму внешней инвестиционной деятельности, программ помощи развитию, популярности пропагандируемой экономической модели. Политическое влияние – с позиций уровня и характера отношений с другими странами мира или конкретного региона, международного имиджа данного государства с точки зрения реализуемой им внешнеполитической стратегии и тактики, а также уровня и интенсивности участия в деятельности международных и региональных организаций. Культурное же влияние – на основании анализа реализуемой публичной дипломатии. Но и при этом оговаривается, что “множественность имеющихся подходов лишь приближает нас к объективной оценке” [81] .

Некоторые известные политологи-международники, например Ф. Лукьянов, критикуя преувеличенное значение, которое нередко придают рейтинговым показателям “мягкой силы”, скептически относятся и к самому понятию “мягкая сила”, и к попыткам выстраивать подобные рейтинги. Основанием для такого вывода служит, в частности, доклад лондонского PR-агентства Portland, опубликованного летом 2016 г., согласно которому Россия продемонстрировала высокое место в рейтинге стран с “мягкой силой”, применив “жесткую силу”. Операция в Сирии укрепила восприятие страны как серьезного дееспособного государства, умеющего добиваться поставленной цели [82] .

В исследовании рейтинговых индексов, относящихся к “мягкой силе” [83] , международному влиянию и репутации государств, наиболее репрезентативны, по экспертным оценкам, при всей их относительности, следующие.

Один из наиболее заметных рейтингов – результат ежегодных международных исследований Анхольт-GfK (Anholt – GfK Ropez Nation Brand Index), измеряющих восприятие имиджа 50 стран мира, которое базируется на оценках 23 национальных показателей по шести приоритетным аспектам: экспорт (внешняя репутация и привлекательность товаров и услуг, выпускаемых в стране); государственное управление (имидж власти и восприятие качества госуправления); культура (интерес к национальной культуре и истории, оценка спортивных достижений и т. п.); люди (мнение граждан других стран о жителях страны как работниках, друзьях, партнерах по бизнесу); туризм (привлекательность страны для туризма); иммиграция/инвестиции (привлекательность страны для инвестиций и талантов). По данным за 2015 г., на первое место по индексу “мягкой силы” вышли США, опередившие Германию – лидера предшествующего года. За ними следуют Великобритания, Франция и Канада. Потеря лидирующей позиции Германии объясняется ухудшением такого показателя, как “управление” (восприятие действий правительства на международной арене и во внутренних делах), что связано с экономическими проблемами еврозоны и миграционным кризисом в Европе. По индексу GfK 2015 г. Россия оказалась в середине мирового рейтинга национальных брендов – на 22-м месте, опередив такие страны, как Китай, Сингапур и Аргентина, а по культурным показателям заняла восьмое место.

Существенно отличаются от предшествующих индексов “мягкой силы” рейтинги, устанавливаемые консалтинговым агентством Future Brand Country Brand Index. По результатам 2014 г. первое место из 75 стран оно отвело Японии, второе – Швейцарии и только третье – Германии, а США оказались лишь на седьмом месте. Принцип “страна может быть понята в совокупности ее идентичности и репутации” стал основой методологического подхода, расширенного за счет дополнительной классификации, учитывающей, в частности, такие базовые показатели, как системные ценности (политические свободы, толерантность, стандарты окружающей среды); качество жизни (здоровье и образование, уровень жизни, безопасность, желание жить или получать образование в этой стране); возможности для бизнеса (условия, передовые технологии, достойная инфраструктура); опыт (исторические достопримечательности, историческое наследие, искусство, культура, природные красоты, привлекательность туризма, курс валюты, размещение с большим выбором, еда, высокое качество продукции, ее потребительские свойства и т. д.). В топ-20 стран Россия не вошла, заняв срединное 31-е место [84] .