Чтение онлайн

Вместе с тем их оппоненты абсолютно справедливо говорят о том, что именно Запад подтолкнул Москву к проведению такой политики, в частности подписанием в мае 1952 года Боннского сепаратного договора с ФРГ. Более того, многие из них, в частности В. Ю. Катасонов, утверждают, что на этом Совещании советская сторона попыталась создать в противовес политико-экономической экспансии США общий рынок товаров, услуг и инвестиций социалистических и развивающихся стран без долларовых расчетов. То есть именно на МЭС де-факто началось формирование общего «недолларового» рынка, и И. В. Сталин, совершенно верно оценив высокий уровень поддержки этой идеи, активизировал работу в этом направлении. Поэтому в феврале-марте 1953 года по предложению Москвы в столице Филиппин Маниле состоялось региональное экономическое совещание стран Южной Азии и Дальнего Востока, и одновременно началась подготовка проведения подобных региональных конференций в Аддис-Абебе, Тегеране, Буэнос-Айресе и даже в Хельсинки. Однако смерть вождя похоронила этот перспективный проект по инициативе Н. С. Хрущева, так и не сумевшего понять его стратегических целей и задач [273] .

Между тем, как утверждают целый ряд историков (Л. Я. Гибианский, Н. И. Егорова, Н. Е. Быстрова [274] ), в январе 1951 года был создан еще один межгосударственный орган стран социалистического блока — Координационный комитет по вопросам обороны, в состав которого вошли представители СССР, Польши, Чехословакии, Румынии, Венгрии и Болгарии. Основной его функцией стали координация и контроль за выполнением решений о резком повышении численности вооруженных сил стран «народных демократий» и развитии их военно-промышленного комплекса, которые были сформулированы советским руководством на секретном совещании в Москве с участием самого И. В. Сталина. В этом совещании, состоявшемся в январе 1951 года, помимо лидеров пяти братских компартий, то есть Болеслава Берута, Клемента Готвальда, Матьяша Ракоши, Георге Георгиу-Дежа и Вылко Червенкова, приняли участие министры обороны СССР (маршал Александр Василевский), Польши (маршал Константин Рокоссовский), Чехословакии (генерал армии Алексей Чепичка), Венгрии (генерал армии Михай Фаркаш), Румынии (генерал армии Эмил Боднэраш) и Болгарии (генерал армии Петр Павлов). Между тем, как уверяет тот же Л. Я. Гибианский, «пока об этом совещании, тон которому задала вступительная речь И. В. Сталина», мало что известно, поскольку «в распоряжении исследователей есть лишь сведения», которые содержатся в заметках и записках М. Ракоши, Э. Боднэраша и А. Чепички [275] . Сам Л. Я. Гибианский уверяет, что содержание этих материалов в принципе «аналогично», правда тут же говорит о том, что, по утверждению генерала А. Чепички, поставленная И. В. Сталиным задача «была связана с планом военного вторжения в Западную Европу для установления там социалистического порядка», а по утверждению М. Ракоши и генерала Э. Боднэраша, речь шла лишь о подготовке «на случай военной опасности со стороны США и НАТО».

Как считают ряд историков (Ю. В. Галактионов [276] ), первым практическим шагом к полному расколу Германии стало совещание военных губернаторов американской и английской оккупационных зон с участием премьер-министров германских земель, входивших в состав «Бизонии», то есть Баварии, Гессена, Вюртемберга, Пфальца, Бадена, Вестфалии, Ганновера, Брауншвейга, Ольденбурга, Шаумбург-Липпе и Рейнской области. На этом совещании, которое прошло в начале января 1948 года во Франкфурте-на-Майне, заместитель Главкома американских оккупационных войск и военный комендант Германии бригадный генерал Люсиус Клей огласил свой план создания первого правительства Западной Германии, который предусматривал: 1) существенное расширение прав и полномочий Экономического совета «Бизонии», в частности право издания законов и утверждения бюджета, что де-факто превращало его в некое подобие нижней палаты германского парламента, 2) образование Совета земель, то есть второй (верхней) палаты парламента, сформированной на принципах территориального федерализма, и, наконец, 3) создание Административного совета, который фактически исполнял бы роль Федерального правительства «Бизонии». Так как этот план генерала Л. Клея в принципе совпадал с пожеланиями политической и предпринимательской элиты Западной Германии, то участники данного совещания одобрили американскую программу действий, и управленческий аппарат «Бизонии», по сути, приобрел полугосударственный статус.

Новым шагом по расколу Германии стала Лондонская конференция, в которой приняли участие руководители дипломатических ведомств США, Великобритании, Франции, Бельгии, Нидерландов и Люксембурга. Причем на эту конференцию не был приглашен министр иностранных дел СССР Вячеслав Михайлович Молотов, но зато туда позвали двух ведущих западногерманских политиков — главу христианских демократов (ХДС) Конрада Аденауэра и лидера социал-демократов (СДПГ) Курта Шумахера — полнейших антиподов, которых, по словам ряда историков, объединяло только одно — «непримиримый антикоммунизм и антисоветизм» [277] . Естественно, Главноначальствующий Советской Военной администрации в Германии (СВАГ) и главком Группы советских оккупационных войск в Германии (ГСОВГ) маршал В. Д. Соколовский потребовал от своих коллег по Союзному Контрольному Совету (СКС) разъяснений на сей счет и предоставления достоверной информации о ходе Лондонской конференции, но представители западных держав отказались выполнить это законное требование советской стороны. Тогда 20 марта 1948 года маршал В. Д. Соколовский, который тогда председательствовал в СКС, от имени советского правительства сделал заявление, где справедливо обвинил США, Великобританию и Францию в сепаратных действиях, в том, что именно они взорвали союзнический контрольный механизм, что отныне Контрольного Совета как органа верховной власти в Германии «фактически уже не существует», и на этом основании распустил его заседание, которое стало последним в истории Совета.

Как утверждают ряд историков (С. Я. Лавренов, И. М. Попов [278] ), в ответ на этот демарш советского главкома западные «партнеры» не только обвинили Москву в «слишком энергичных мерах» по созданию «просоветского режима в восточной зоне оккупации», но также заявили и о том, что она разработала некий «всеобъемлющий план» в отношении Германии, к работе над которым была привлечена «специальная комиссия» во главе с рядом членов высшего советского руководства. Причем в состав этой комиссии якобы были включены шесть высших офицеров упраздненного германского Генштаба и два бывших члена пронацистской право-монархической организации «Стальной шлем». Естественно, что советская сторона, правомерно и давно подозревавшая западные державы в нечистоплотной игре, была вынуждена реагировать на все эти провокации и не осталась в долгу. Москва приступила к подготовке своего ответа в самом уязвимом для западных «партнеров» месте, каковым являлись коммуникационные линии, ведшие из западных оккупационных зон в Западный Берлин. Скорый ответ советской стороны сразу воплотился в конкретном плане «контрольно-ограничительных мероприятий на коммуникациях Берлина и советской зоны с западными зонами» через введение транспортной блокады всех западных секторов Берлина, «кроме ограничений по воздушному сообщению». Реализация этого плана была возложена на главу СВАГ и главкома Группы советских оккупационных войск в Германии маршала Советского Союза Василия Даниловича Соколовского и начальника штаба ГСОВГ генерал-полковника Михаила Сергеевича Малинина.

Как полагают те же авторы, Москва очень надеялась, что подобными шагами «ей удастся сорвать или, по крайней мере, нейтрализовать планы западных держав по объединению и экономическому восстановлению западных зон оккупированной Германии», а также как минимум «ослабить позиции западных держав в самом Берлине». Поэтому 25 марта 1948 года маршал В. Д. Соколовский подписал особый приказ «Об усилении охраны и контроля на демаркационной линии советской зоны оккупации в Германии», в соответствии с которым глава Транспортного управления СВАГ генерал-майор Павел Алексеевич Квашнин должен обеспечить «сокращение до минимума движения пассажирских поездов и транспортов американских, английских и французских войск». А уже через два дня в соответствии с очередным его приказом «Об усилении охраны и контроля на внешних границах Большого Берлина» были введены существенные ограничения на передвижение людей и транспортные перевозки через берлинские границы [279] . При этом одновременно американской стороне было предложено срочно эвакуировать все подразделения своих войск связи, расположенные в советской зоне оккупации в городе Веймар. Наконец, в самом конце марта 1948 года под предлогом защиты от «подрывных и террористических элементов», действующих на территории западных зон, советская сторона приняла еще более жесткие меры в этом вопросе, резко сократив объем движения транспортных средств по всему городу и полностью перекрыв движение всех военных эшелонов из западных зон в восточную.

В ответ на эти действия Москвы генерал Л. Клей намеренно направил в Берлин несколько военных эшелонов и приказал никоим образом не допустить каких-либо проверок и инспекций этих эшелонов с советской стороны. Однако они сразу же уперлись в советские блок-посты, перекрывшие доступ в Берлин, и в этой ситуации, не дожидаясь указаний из Вашингтона, генерал Л. Клей организовал воздушный коридор и также перекрыл все виды поставок из западных зон в советскую зону оккупации.

Как считают целый ряд историков (М. М. Наринский, А. М. Филитов, С. Я. Лавренов, И. М. Попов [280] ), со стороны Москвы подобная блокада, получившая в западной историографии название «детской блокады», стала своего рода зондажом готовности и решимости западных держав отстаивать свои интересы в Берлине. А поскольку западные державы тут же показали зубы, то через несколько недель все вернулось на круги своя, то есть в состояние статус-кво. Однако и после отмены «детской блокады» Москва продолжила оказывать жесткое давление на западные державы с целью заставить их прекратить односторонние шаги в западных зонах оккупации, нарушавшие ялтинско-потсдамские договоренности. Между тем весь период «детской блокады» генерал Л. Клей и его политический советник, главный представитель Госдепа США в Германии Роберт Мэрфи продолжали слать тревожные депеши в Вашингтон. В частности, уже в начале апреля 1948 года тот же Л. Клей сообщал начальнику Генерального штаба сухопутных сил генералу армии Омару Брэдли и министру армии США Кеннету Роялу, что оценивает решительные действия советских войск в Берлине «как начальную стадию запланированной кампании давления на западные державы», и предрекал в ближайшем будущем возникновение более острого и крупного конфликта. Правда, он, конечно, умолчал о том, что инициатором этого конфликта станут сами США.

По мнению многих историков (С. И. Висков, В. Д. Кульбакин, Ю. В. Галактионов, Н. И. Платошкин, Г. Кейдерлинг, Н. Наймарк [281] ), непосредственным прологом к новому, теперь уже «большому» Берлинскому кризису стало проведение западными «партнерами» так называемой «сепаратной денежной реформы» на территории «Тризонии», которая была просто завалена старыми обесцененными рейхсмарками. Москва знала об этой проблеме и предлагала провести такую реформу во всех четырех зонах одновременно путем создания общегерманского финансового департамента и центрального эмиссионного банка. Однако, как позже признавался сам генерал Л. Клей, уже в октябре 1947 года на территории США были тайно отпечатаны новые немецкие марки, и к концу декабря 30 вагонов с этими купюрами в условиях повышенной секретности были доставлены на территорию Западной Германии.

Естественно, эта «сепаратная реформа» на территории «Тризонии» и в западных секторах Берлина, проведенная 18–23 июня 1948 года, резко обострила обстановку во всей Германии. Поток обесцененной валюты грозил хлынуть в советскую зону оккупации, вызвать там гиперинфляцию и полную дезорганизацию экономики. Поэтому в качестве защитной меры руководство СВАГ объявило о запрете ввоза в советскую зону, а соответственно, и в сам Берлин как старых, так и особенно новых «западногерманских» марок. При этом в советской зоне оккупации в срочном порядке была введена своя «восточногерманская» марка. При этом ряд историков (А. М. Филитов [282] ) говорят о том, что ставшие известными в последнее время высказывания И. В. Сталина насчет действий бывших союзников на «финансовом фронте» на территории «Тризонии» не очень проясняют ситуацию, поскольку «в них совершенно не ощущается обеспокоенности сепаратной валютной реформой в западных зонах и ее влиянием на экономику восточной зоны», хотя именно так всегда аргументировалось установление «блокады» Западного Берлина в советской и германской историографии. Если ориентироваться на то, что И. В. Сталин говорил руководителям СЕПГ — Вильгельму Пику, Отто Гротеволю и Альфреду Эльснеру — во время встречи с ними в конце марта 1948 года, где присутствовали В. М. Молотов, А. А. Жданов и Г. М. Маленков [283] , «то можно прийти к выводу, что он поддерживал установку последних на то, чтобы «выгнать» западных союзников из Западного Берлина», о чем неоднократно писала и «ортодоксальная» западная историография. Однако, на наш взгляд, подобная трактовка позиции И. В. Сталина по поводу данной реформы не соответствует действительности. В личных беседах с представителями бывших союзных держав в августе 1948 года, о которых мы скажем чуть ниже, он как раз расценил проведение этой реформы как враждебный акт, направленный на окончательный раскол Германии и создание больших экономических проблем всей экономике в советской оккупационной зоне.

Существует мнение, что в этот период в самом Вашингтоне возобладала точка зрения, что Москва не готова к чрезмерно решительным действиям на «германском направлении». Так, в начале июня 1948 года, буквально за две недели до начала полномасштабной блокады Западного Берлина, директор Центральной разведки и первый директор ЦРУ США Роскоу Хилленкоттер сообщил президенту Г. Трумэну, что Кремль, вероятнее всего, решил отложить любые контрдействия в Берлине или ином месте Германии «до тех пор, пока он не будет окончательно убежден, что создание Западной Германии станет угрожающим фактором для советской внешней политики». Поэтому жесткая и твердая позиция западных держав по берлинскому вопросу сама по себе являет сдерживающий фактор при любых провокационных действиях Москвы. И эта точка зрения нашла понимание у самого президента США, который был убежден в том, что любые советские уступки или колебания являются прямым следствием твердости Вашингтона. Однако, как считают ряд историков, в частности С. Я. Лавренов и И. М. Попов, на самом деле все было значительно сложнее [284] . Несмотря на декларируемую твердость, президент Г. Трумэн, видимо, сознавал, что американское общество вовсе не настроено на крупномасштабный вооруженный конфликт с Москвой из-за Берлина, что подтверждали и его многочисленные помощники, советники и консультанты, в том числе тот же генерал армии О. Брэдли. Аналогичную точку зрения во многом разделяли и все союзники США. Так, уже в середине апреля 1948 года новый американский посол в Лондоне Оливер Фрэнкс информировал Вашингтон, что руководители британского правительства Клемент Эттли и Эрнест Бевин считают уход западных держав из Берлина лишь вопросом времени и предлагают в качестве будущей столицы Западной Германии выбрать Франкфурт-на-Майне. В результате неопределенность позиции, а также наличие многочисленных противоречивых мнений по берлинской проблеме привели к тому, что Вашингтон так и не успел разработать четкий план собственных действий на случай чрезвычайной обстановки вокруг Берлина. Поэтому временная остановка всех грузовых и пассажирских перевозок, введенная советскими властями 24 июня 1948 года и означавшая де-факто начало полномасштабной блокады Западного Берлина, вновь застала США врасплох, хотя еще за две недели до блокады советская военная администрация под предлогом ремонта закрыла автомобильный мост через Эльбу. А вскоре, 6 и 14 июля, вслед за этим последовали две официальные ноты правительств США, Великобритании, Франции и СССР, в которых обе стороны конфликта заявили о своем стремлении «к скорейшему устранению затруднений, возникших в последнее время в этом вопросе».

Как утверждают многие историки (М. М. Наринский, А. М. Филитов, С. Я. Лавренов, И. М. Попов [285] ), если проанализировать беседы И. В. Сталина и В. М. Молотова с послами западных держав сразу после начала кризиса, то действительно можно усмотреть намерение советской стороны заставить союзников отказаться от планов создания Западногерманского государства и все же подтолкнуть их сесть за стол переговоров. Иными словами, введением полномасштабной блокады Западного Берлина Советский Союз хотел если не помешать, то как минимум замедлить сам процесс появления на европейской политической карте нового Западногерманского государства, которое неизбежно должно было встать под знамена США. При этом сама блокада, по мнению Москвы, не несла в себе особого риска возникновения войны, поскольку сохранялась возможность сделать обратный ход. Вместе с тем с началом блокады 16-я воздушная армия генерал-лейтенанта Ф. И. Агальцова, которая составляла костяк ВВС Группы советских оккупационных войск в Германии, была приведена в состояние повышенной боевой готовности. Эта готовность, естественно, не означала приказа на открытие огня по транспортам бывших союзников, однако во всех ведущих мировых столицах этого, конечно, не знали, а потому там воцарились напряженность и панический страх перед неизвестным будущим. Понятно, что для самих американцев это означало полную компрометацию их новой европейской политики, являвшуюся для них важнейшим послевоенным приоритетом.