Чтение онлайн

Тем временем в самом Вашингтоне вновь развернулась острая дискуссия в отношении путей выхода из кризиса. Ряд политических и военных деятелей, в частности министр армии К. Роял и глава президентского аппарата адмирал У. Дихи, считали, что «американская военная позиция в Берлине безнадежна вследствие явной недостаточности необходимой силы» и поэтому «было бы предпочтительней для будущего США уйти из Берлина». Однако их оппоненты, прежде всего генерал Л. Клей и его политический советник Р. Мэрфи, напротив, активно настаивали на очень жестком противостоянии Москве, вплоть до применения военной силы, и требовали не останавливаться даже перед угрозой развязывания новой мировой войны.

Как утверждают те же С. Я. Лавренов и И. М. Попов [286] , в первые дни «большой блокады» генерал Л. Клей неоднократно призывал Вашингтон одобрить его план прорыва блокады военным путем, который включал бы не только проведение военных конвоев до места назначения, но и в случае необходимости бомбардировку советских аэродромов в Восточной Германии и нанесение ударов по советским войскам, задействованным в этой блокаде. Однако против этих мер категорически возражали ряд авторитетных американских политиков, в частности американский посол в Москве Уолтер Смит, который не раз предупреждал высокое начальство, что любая попытка осуществления вооруженного конвоя «может быстро перерасти в крупный вооруженный конфликт». Правда, по мере развития Берлинского кризиса в Вашингтоне сложилось общее мнение о том, что уход из Берлина станет непоправимым ударом по престижу самих США.

Оптимальный выход из этой тупиковой ситуации неожиданно подсказала сама жизнь. Как было сказано выше, в первые дни кризиса генерал Л. Клей в качестве временной меры для доставки продовольствия и других товаров в западные сектора Берлина прибегнул к использованию транспортной авиации, и это совершенно неожиданно оказалось эффективной мерой. В конечном счете был выбран именно этот вариант противодействия блокаде, хотя на тот момент никто в Вашингтоне не был уверен, что для преодоления кризиса этого окажется достаточно, мало кто верил, что воздушный мост сможет длительное время бесперебойно обеспечивать Западный Берлин всеми необходимыми ресурсами. Но уже в конце июля 1948 года на заседании Совета национальной безопасности США генерал Л. Клей гарантировал эффективность воздушного моста, который проработал аж до 30 сентября 1949 года, хотя блокада Берлина была полностью снята еще 4 мая того же года. Надо сказать, что в современной историографии существуют различные оценки как самих масштабов, так и эффективности воздушного моста. Но, на наш взгляд, наиболее достоверные оценки содержатся в работах военных спецов, в частности в мемуарах генерала армии А. И. Грибкова, который утверждал, что к его осуществлению были привлечены 57 000 военнослужащих союзных войск, 405 американских и 170 британских самолетов, которые совершили более 277 200 самолетовылетов в Берлин и доставили более 2,35 млн. тонн грузов [287] .

Надо сказать, что преодоление блокады с помощью воздушного моста в западной и отчасти нашей историографии частенько изображают крайне пафосно и крайне однобоко, как некую «моральную победу Запада», «успешную и героическую акцию», спасшую от голодной смерти сотни тысяч западных берлинцев. Однако подобные оценки очень далеки от истины, что достаточно убедительно показал в своей статье «“Блокада Берлина” и продовольственный вопрос: забытые аспекты» профессор В. А. Беспалов [288] . Достаточно сказать, что только в августе-сентябре 1948 года по прямому указанию маршала В. Д. Соколовского начальник берлинского гарнизона генерал-майор Александр Георгиевич Котиков организовал поставку в Западный Берлин около 850 тыс. тонн продовольственных грузов, что почти в 1,75 раза превышало все то, что западные «партнеры» смогли поставить по воздушному мосту в этот период [289] .

Естественно, вокруг этих мероприятий советской стороны на Западе была тут же организована громкая пропагандистская кампания: Берлин изображался «форпостом всего свободного Запада», который необходимо отстоять любой ценой. Причем в качестве средства «сдерживания Москвы» уже в середине июля 1948 года первый министр обороны США Джеймс Форрестол по личному указанию Г. Трумэна отдал приказ перебросить на территорию Великобритании две группы стратегических бомбардировщиков в составе 90 самолетов В-29, способных нести ядерное оружие на борту. И хотя в тот период вся эта акция явно походила на обыкновенный блеф, именно она стала составной частью реализации той самой доктрины «сдерживания коммунизма». Игра велась на грани фола, неопределенность в отношении намерений Вашингтона могла реально подтолкнуть Москву на крайние меры, вплоть до начала полномасштабных боевых действий. Именно поэтому в американских штабах на протяжении всего кризиса не прекращалась отработка разных сценариев возможных ответных действий. Но уже в октябре 1948 года проведенная в самый разгар кризиса штабная игра «Пэдрон» воочию показала американскому военно-политическому руководству, что выиграть войну против СССР США не смогут даже с помощью ядерного удара. В итоге это вынудило Вашингтон предусмотреть ряд нестандартных решений, вплоть до эвакуации американских войск со старого континента. Причем это намерение держалось в строгой тайне как от потенциального противника, так и от своих союзников. Хотя при этом Вашингтон не торопился отказываться и от идеи превентивного удара по СССР, о чем зримо говорит тот факт, что на протяжении 1946–1949 годов один за другим разрабатывались чрезвычайные планы превентивной ядерной войны против Советского Союза, в том числе «Дропшот», «Граббер», «Пинчер», «Бройлер», «Халфмун», «Флитвуд», «Оффтэкл», «Троян» и другие.

Между тем известный российский специалист по германскому вопросу профессор А. М. Филитов в одной из своих последних работ [290] справедливо пишет о том, что ни одно из толкований причин возникновения Берлинского кризиса не дает ответа на естественный вопрос, чем же руководствовался сам И. В. Сталин, продолжая блокаду Берлина, когда уже обозначился явный успех воздушного моста между западными зонами и западными секторами Берлина, когда исчезли всякие перспективы как на уход союзников из Западного Берлина, так и на смягчение западной позиции по германскому вопросу, когда каждый день приносил новые пропагандистские выгоды Западу и проигрыш Москве, в том числе чисто экономический из-за западной «контрблокады» в виде разного рода торговых эмбарго и бойкотов. Очевидно, что сохранение такой напряженности в центре Европы имело с точки зрения советского руководства некую самоценность, если только «не сводить все дело к элементарному упрямству и иррациональности позднего сталинизма». Думается, что у И. В. Сталина в тот период «мог быть в данном случае какой-то рациональный расчет, связанный с соображениями глобального силового противоборства».

Между тем, как уверяют С. Я. Лавренов и И. М. Попов [291] , в августе 1948 года в ходе переговоров И. В. Сталина и В. М. Молотова с послами США и Франции, а также с личным секретарем министра иностранных дел Британии У. Б. Смитом, И. Шатеньо и Ф. К. Робертсом, прошедшими в кремлевском кабинете вождя, тот чуть ли не сам отказался от первоначальных условий, предполагавших полный отказ Запада от планов по созданию Западногерманского государства. Якобы И. В. Сталин заявил, что готов

снять блокаду Берлина, если западные державы согласятся на совместное коммюнике. Однако Вашингтон даже отказался обсуждать этот вопрос, что затем и вынудило В. М. Молотова заявить, что содержание коммюнике о согласии Советского Союза с решениями Лондонской конференции не соответствует действительности. Но на самом деле это не так, поскольку тогда состоялись две встречи И. В. Сталина и В. М. Молотова с указанными персонами — 2 и 23 августа [292] . В ходе первой беседы И. В. Сталин открыто заявил, что, во-первых, «решениями Лондонской конференции Берлин перестал быть столицей Германии» и, таким образом, сами «союзные державы лишили себя юридического права держать свои войска в Берлине». Во-вторых, «у советского правительства нет никакого желания вытеснять войска союзников, и все мероприятия, предпринятые по линии ограничения транспорта, связаны с тактикой нашей обороны против вторжения валюты в Берлин и тактикой раздела Германии на два государства». И, наконец, в-третьих, решить Берлинский кризис проще пареной репы: «Приостановите исполнение лондонских решений и отмените марку «Б» и никаких затруднений не будет. Это можно хоть завтра сделать» [293] . В ходе же второй встречи обе стороны обменялись своими проектами совместного коммюнике, а также обсудили «Проект директив главнокомандующим в Берлине», переданный У. Б. Смитом И. В. Сталину. Но в целом позиция советской стороны не изменилась, особенно в отношении решений Лондонской конференции о фактическом расколе Германии и создании западногерманского правительства [294] . Но тем не менее 30 августа 1948 года «Директивы главкомам» были согласованы. В этом документе значилось, что Москва обязуется отменить транспортную блокаду между Западным Берлином и остальным миром, что «немецкая марка советской зоны будет введена в качестве единственной валюты для Берлина, а западная марка «Б» будет изъята из обращения в Берлине» и т. д.

Однако, как и следовало ожидать, Вашингтон заблокировал реализацию данной Директивы и, как выразился профессор Н. Н. Платошкин, «под шумиху о советской блокаде Берлина продолжил создание сепаратного Западногерманского государства и «самоблокаду» Западного Берлина». Неслучайно еще 24 августа 1948 года генерал Л. Клей всячески отговаривал вашингтонское начальство от подписания Московской директивы, мотивируя это тем, что «наше согласие означает политически отдельный Берлин с советской валютой» [295] .

Между тем после долгих месяцев дипломатического тупика в конце января 1949 года в одном из интервью И. В. Сталин намекнул на готовность Москвы рассмотреть возможность снятия блокады, если одновременно будет снята и контрблокада. Более того, как утверждают те же С. Я. Лавренов и И. М. Попов, в конце февраля, получив информацию от маршала В. Д. Соколовского о том, что в результате контрблокады советской зоны Берлина практически прекратились поставки из «Тризонии» многих видов жизненно важной промышленной и продовольственной продукции и сырья, что отрицательно сказалось на экономике всей Восточной Германии, И. В. Сталин и В. М. Молотов проявили уступчивость и предложили оригинальный способ решения этого конфликта: обменять Западный Берлин на Тюрингию или Саксонию, которые входили в советскую зону оккупации. С позиций «геополитики» подобный обмен, конечно, давал Вашингтону явные выгоды, но американское руководство посчитало, что полный уход из Берлина подорвет репутацию США не только в самой Германии, но и во всем западном мире, и отказалось от такого варианта разрешения конфликта. А в начале мая 1949 года в ходе секретных переговоров постоянных представителей в ООН Якова Александровича Малика и Уоррена Остина обе стороны согласились отказаться от любых блокадных действий и Первый Берлинский кризис подошел к концу.

И последнее. С. Я. Лавренов и И. М. Попов утверждают, что фактический провал берлинской блокады означал поражение Москвы, о чем зримо говорило смещение со своих постов министра иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова, а также ряда высших авиационных военачальников, в том числе главкома ВВС, заместителя министра Вооруженных сил маршала авиации Константина Андреевича Вершинина и командующего 16-й воздушной армией генерал-лейтенанта авиации Филиппа Александровича Агальцова. Однако подобные заявления просто лживы. Во-первых, В. М. Молотов был снят со своего поста еще в начале марта 1949 года, и это решение было связано исключительно с арестом его супруги Полины Семеновны Жемчужиной, заподозренной в тесных «связях с еврейскими националистами» из ЕАК; во-вторых, маршал авиации К. А. Вершинин был снят со своего поста только в сентябре 1949 года, то есть через несколько месяцев после завершения Берлинского кризиса; и, наконец, генерал-лейтенант авиации Ф. А. Агальцов действительно в июне 1949 года был снят со своего поста и уехал в Москву, но не с понижением, а как раз с повышением — на должность первого заместителя главкома ВВС.