Чтение онлайн

Как считают ряд историков (С. В. Мошкин, И. С. Иванов [32] ), внешнеполитическая активность Москвы на турецком направлении в тот период была в известном смысле предсказуемой, так как победа над Германией привела к небывалому росту военного и политического влияния СССР во всем мире и дала И. В. Сталину уникальную возможность закрепить советское присутствие во всех сопредельных странах мира. Более того, профессор С. В. Мошкин считает, что де-факто это был реальный «шанс на реализацию давней мечты большевиков о мировой революции», что, на наш взгляд, безусловно, не так. Причем в отношении Турции эта тема приобрела особую актуальность, поскольку она оставалась единственной пограничной державой, не попавшей в сферу прямого влияния Москвы.

Следует сказать, что послевоенный «турецкий вопрос» давно вызывает жаркие дискуссии как в отечественной, так в и зарубежной историографии. Одни авторы (С. В. Мошкин, Дж. П. Гасанлы, М. Акгюн [33] ) утверждают, что за ним де-факто скрывался вопрос о реальных территориальных претензиях Москвы к Анкаре. Но их оппоненты (Н. И. Егорова, И. С. Иванов [34] ) убеждены, что эти претензии стали лишь средством давления на Анкару для решения главной проблемы — пересмотра режима Черноморских проливов и отмены Конвенции Монтрё, подписанной в июле 1936 года.

Хорошо известно, что «турецкий вопрос» стал одним из важнейших в повестке Дня Потсдамской конференции, проходившей в июле-августе 1945 года. Именно здесь советские лидеры впервые после 1921 года официально поставили вопрос об «исправлении» советско-турецкой государственной границы и во время работы конференции не раз возвращались к этому вопросу, в том числе в личной беседе В. М. Молотова и британского министра иностранных дел Антони Идена, во время «разъяснений» В. М. Молотова У. Черчиллю в ходе одного из официальных заседаний конференции и, наконец, во время выступления И. В. Сталина 23 июля на седьмом заседании лидеров «Большой тройки», когда он особо подчеркнул, что в переговорах с турками речь шла не об «исправлении», а «о восстановлении границы, которая существовала до Первой мировой войны». Конкретизируя свою позицию, он прямо заявил, что «я имею в виду район Карса, который находился до войны в составе Армении, и район Ардагана, который до войны находился в составе Грузии. Вопрос о восстановлении старой границы не возник бы, если турки не поставили бы вопрос о союзном договоре между СССР и Турцией. А союз — это значит, что мы обязуемся защищать границу Турции, как и Турция обязуется защищать нашу границу. Но мы считаем, что граница в районе Карса и Ардагана неправильна, и мы заявили Турции, что, если она хочет заключить с нами союз, нужно исправить эту границу, если же она не хочет исправлять границу, то отпадает вопрос о союзе». На данный пассаж советского лидера президент Г. Трумэн заявил, что данный «вопрос касается только Советского Союза и Турции и должен быть решен между ними» [35] . То есть чисто формально лидеры США и Великобритании уклонились от принятия какого-либо решения по данному вопросу. Однако на деле это означало, что союзники не поддержали требования Москвы и выступили против любых попыток И. В. Сталина добиться расширения советской территории за счет турецких провинций.

Между тем, как уверяют ряд современных авторов, в частности И. Г. Атаманенко, вышедший победителем из войны И. В. Сталин был настолько уверен, что получит от Турции некогда утраченные территории, что уже в июле 1945 года Политбюро ЦК утвердило слушателя Высшей школы парторганизаторов при ЦК ВКП(б) Антона Ервандовича Кочиняна в должности первого секретаря Карсского обкома Компартии Армении, а бывшего председателя Президиума ЦИК Грузинской ССР Михаила Григорьевича Цхакая — в должности первого секретаря Тао-Кларджетского райкома Компартии Грузии. Однако в реальности такого решения Политбюро ЦК в архивах найти не удалось, нет намека на принятие подобного решения в мемуарах того же А. И. Микояна и самого А. Е. Кочиняна, которые вряд ли обошли бы стороной этот очень важный для них вопрос. Наконец, нет упоминания о таком «сенсационном» решении и в работах наиболее авторитетных знатоков сталинской эпохи и данной темы, в частности Ю. Н. Жукова и Дж. П. Гасанлы [36] . Вероятно, эта информация стала широко «гулять» по различным интернет-ресурсам и в печатных публикациях благодаря мемуарам многолетнего сотрудника Международного отдела ЦК КПСС К. Н. Брутенца [37] .

Как известно, советскому руководству так и не удалось добиться от Анкары каких-либо территориальных уступок на Южном Кавказе. Напротив, как считают многие историки (В. О. Печатнов, С. В. Мошкин, Дж. П. Гасанлы, М. Акгюн, В. М. Зубок, С. Т. Плешаков [38] ), бескомпромиссная позиция и крайне жесткие дипломатические демарши советской стороны привели к прямо противоположному результату: США и их союзники в Европе оказали Анкаре политическое покровительство и выступили в роли заступников от территориальных претензий Москвы. По сути, турецкий вопрос превратился в фактор «пробуждения» Запада и смены приоритетов в его «восточной стратегии». Жесткое давление СССР на Турцию было воспринято вчерашними союзниками не только как стремление включить ее в сферу советского влияния, но и как попытка Кремля расширить с помощью «турецкого плацдарма» свое военное и политическое присутствие в Средиземноморье, в регионе Ближнего и Среднего Востока. В устах политической элиты Запада все чаще стали звучать озабоченность по поводу усилившихся великодержавных тенденций Москвы и даже призывы к политике сдерживания экспансионистских устремлений Советского Союза. Это видно из многих тогдашних документов июня 1945 — марта 1946 года, в частности «длинной телеграммы» Дж. Кеннана, Фултонской речи У. Черчилля, ряда заявлений тогдашнего американского посла в Турции Е. Вильсона и секретного доклада Оперативного управления штаба сухопутных войск США под названием «Позиция США по отношению к экспансионистским устремлениям Советов», где прямого указывалось, что наибольшей угрозе подвержена Турция, что выход СССР к Карсу и Черноморским проливам в перспективе выльется в контроль Советов над Эгейским морем и восточным Средиземноморьем — так называемой «двойной блокадой Малой Азии». Поэтому совершенно не случайно, что еще 2 августа 1945 года в официальном сообщении об итогах Потсдамской конференции за подписью И. В. Сталина, Г. Трумэна и К. Эттли не было ни слова о Турции, о Черноморских проливах и вообще о советско-турецких отношениях. Таким образом, несмотря на видимую готовность советского руководства решить турецкий вопрос в Потсдаме, навязать свою концепцию вчерашним союзникам ему так и не удалось. А принятое решение о пересмотре Конвенции Монтрё хоть и попало в итоговые документы Конференции, было очень расплывчато и сугубо декларативно. Поэтому, когда в начале августа 1946 года Москва обратилась к Анкаре с нотой, в которой выдвинула пять требований по Черноморским проливам, она при полной поддержке западных союзников отвергла ее.

Более того, как установили ряд историков (Дж. П. Гасанлы [39] ), в июле-октябре 1946 года выходит целый ряд секретных документов, в частности доклад директора Центральной разведки генерала Хойта Ванденберга «Внешняя и военная политика СССР», секретный меморандум начальника Управления по ближневосточным и африканским делам Госдепа США Лойя Хендерсона и телеграмма зам. госсекретаря Дина Ачесона, в которых они прямо заявляли: 1) что для СССР регион Среднего Востока «является крайне притягательным с точки зрения расширения границ и представляет для него даже больший интерес, чем Восточная Европа, так как здесь находится жизненно важная для него бакинская нефть — возможный объект воздушного нападения в потенциальной войне»; 2) что «если Советский Союз добьется контроля над Турцией, то будет трудно помешать Советам взять под контроль Грецию и весь Ближний и Средний Восток», поэтому «для Америки жизненно важно предотвращение любых советских планов силой или угрозой применить силу добиться своего в отношении Дарданелл и Турции», и 3) что политические последствия установления военного контроля СССР над Турцией приведут к крайне болезненным последствиям для США в Средиземном море, регионах Ближнего и Среднего Востока, поэтому необходимо «оказать Турции дипломатическую, моральную, экономическую и военную помощь».

Так Турция, не в последнюю очередь благодаря жесткой позиции И. В. Сталина и В. М. Молотова, стала для западных стратегов и дипломатов важнейшим элементом сдерживания Москвы. В свою очередь, высшее советское руководство, выдвинув неприемлемые для Анкары территориальные претензии, добилась обратного эффекта: турецкое правительство стало куда более энергично искать поддержки у ведущих западных стран, что в конечном счете заметно ускорило движение Турции в сторону НАТО, куда она вступила в феврале 1952 года. Лишь после смерти И. В. Сталина новые советские вожди стали выстраивать более гибкую политику в отношении Анкары и отказались от всех территориальных претензий и пересмотра прежнего режима Черноморских проливов, о чем В. М. Молотов уведомил турецкое правительство через нового посла Фаика Хозара в официальной правительственной ноте от 30 мая 1953 года [40] .

Как известно, в сентябре 1941 года, вскоре после оккупации всей территории материковой и островной Греции германскими, болгарскими и итальянскими войсками, здесь началось мощное партизанское движение, в котором ключевую роль сыграли греческие коммунисты, создавшие широкий Национально-освободительный фронт (ЭАМ) во главе с новым Генеральным секретарем ЦК Йоргисом Сиантосом и Народно-освободительную армию Греции (ЭЛАС), которую возглавил триумвират в составе Ариса Велухиотиса, Стефаноса Сарафиса и Маркоса Вафиадиса [41] . В ходе трехлетней ожесточенной борьбы греческие партизаны практически полностью освободили страну от фашистской оккупации и взяли под контроль значительную часть страны. Однако в октябре 1944 года во исполнение Казертских соглашений, подписанных в Италии, в Афины и Салоники были введены английские войска под командованием генерала Р. Скоби, на штыках которых в греческую столицу вскоре прибыло и эмигрантское («каирское») правительство Георгиоса Папандреу.

Как считают ряд историков (Т. Герозисис, П. Дзанетакос), именно правительство Г. Папандреу де-факто исполнило неприглядную роль своеобразной ширмы в период проведения британским военным командованием второго этапа операции «Манна», в ходе которой британский фельдмаршал Генри Уилсон полностью реализовал план У. Черчилля по разгрому Народно-освободительного фронта Греции. Кульминацией в реализации этого плана стала так называемая «Декемвриана» — кровопролитные декабрьские бои в Афинах, — когда при активной поддержке англичан «Бригада Римини» под командованием полковника Т. Цакалотоса и «Священный отряд» во главе с генералом Х. Цигантесом подавили вооруженное восстание греческих партизан, которыми командовал Эммануил Мандакас. В сложившихся условиях по настоянию Й. Сиантоса Компартия Греции пошла на прекращение вооруженной борьбы и в середине февраля 1945 года подписала с новым правительством генерала Николаоса Пластираса знаменитое Варкизское соглашение, в соответствии с которым ЭЛАС была распущена, а ее отряды разоружены.

Между тем в конце мая 1945 года в Грецию из заточения в нацистском лагере Дахау вернулся прежний Генеральный секретарь ЦК КПГ Никос Захариадис, который был решительно настроен на вооруженную борьбу за власть. В начале октября 1945 года состоялся VII съезд КПГ, который отверг позицию ряда членов ЦК, считавших, что существует какая-либо возможность мирного прихода к власти, поскольку, как заявил сам Н. Захариадис, в греческой политике всегда «существовал и существует английский, а точнее англосаксонский фактор». Поэтому в середине февраля 1946 года II Пленум ЦК КПГ принял окончательное решение отказаться от участия в ближайших парламентских выборах и начать вооруженную борьбу с «монархофашистами», которые сидят на штыках британских оккупационных войск.

Это решение, принятое членами ЦК, базировалось на их уверенности в том, что Москва, Белград, София и Тирана окажут им серьезную поддержку в борьбе с прогнившим режимом королевского регента архиепископа Дамаскина. Поэтому уже в марте 1946 года, возвращаясь из Праги с VIII съезда КПЧ, Н. Захариадис лично встретился в Белграде с Иосипом Броз Тито, а затем прибыл в Крым на встречу с самим И. В. Сталиным, которые высказались в поддержку позиции КПГ.

Следует сказать, что ряд современных авторов (С. Я.Лавренов, И. М. Попов [42] ) утверждают, что советский лидер якобы обманул греческих коммунистов, которые не ведали о существовании так называемого «процентного соглашении» о разделе сфер влияния в Европе, подписанного И. В. Сталиным и У. Черчиллем еще в октябре 1944 года. В результате греческие коммунисты де-факто оказались один на один с королевскими войсками генерала А. Отонеоса и не подчиненными ему элитными частями генералов Т. Цакалотоса и X. Цигантеса, опиравшимися на военную поддержку Великобритании и США. Однако это далеко не так. Как установили их коллеги (А. А.Улунян, А. А. Калинин, П. Ставракис [43] ), действительно, вплоть до марта 1947 года прямая помощь Москвы греческим коммунистам оставалась, по сути, минимальной, и с октября 1946 года все поставки военной техники и вооружений шли в основном из Югославии. Однако нет никаких сомнений, что эта акция была санкционирована именно Москвой. Вместе с тем И. В. Сталин, прекрасно сознавая ограниченность собственных военно-политических ресурсов, в реальной политике был склонен проявлять особую осмотрительность и осторожность. Его безусловным приоритетом в тот период являлась исключительно Восточная Европа, а не Балканы. Хотя недавние исследования по истории советской внешней политики, которые базируются на рассекреченных архивных документах, воочию показывают, что «доктрина Трумэна» и «план Маршалла» стали для Кремля своего рода поворотным пунктом. До того Москва старалась не провоцировать Вашингтон и последовательно отстаивала свои интересы только в «поясе собственной безопасности» по периметру советских границ. Более того, она была готова даже идти на попятную, если встречала жесткий отпор, как, например, в Турции или Иране. Но теперь ситуация резко поменялась.