Чтение онлайн

И вот книга закончена и поступает рецензентам Гослитиздата. Один из них в своей рецензии поставил мне на вид, зачем я для иллюстрации своих положений пользовался материалами и изданиями, которые Главлитом были изъяты из обращения в книжной торговле, библиотеках и т.д. Затем этот товарищ поставил передо мной вопрос о допустимости хранения дома журналов и старых газет, хотя бы для личного пользования.

Волна массовых репрессий подымалась в стране, и она каждый день смывала какое-нибудь имя в моей библиотеке. Ни один историк, пожалуй, тогда не смог бы сразу уловить следы людских исчезновений, в этом ночном потоке истории, еще немом и непонятном. Все же мне в те времена пришлось в письме (17 апреля 1937 года) на имя секретаря Правления ССП Г. Лахути и секретаря парткома ССП А. Кулагина ставить вопрос о необходимости изымать из своей частной библиотеки политически устаревшие материалы, подлежащие уничтожению и изъятию по получении соответствующих инструкций контрольных органов.

Когда через три десятилетия имена многих героев моего повествования вернулись, люди были реабилитированы, но и литература стала другая, и оценки снова изменились. Я пытался вот теперь (в 1962 году) напечатать хотя бы листов 5–6, например «Литературные картины тридцатых годов». И хотя в моем восприятии картины, написанные в 1936 году, не устарели и могли бы представить интерес для читателя, но дата под ними: «написано в 1936 году», – вызывала в редакциях какое-то невольное предубеждение, подобно тому как человек, только что спустившийся с трапа реактивного самолета, с недоверием отнесется к впечатлениям человека, видевшего пейзаж из гондолы воздушного шара. Жизнь мчится вперед. И сегодня это уже новый мир, которому не нужна ветошь прошлого.

Те годы, которые впоследствии получили наименование «годы культа личности», стены, подобные каменным, выраставшие между письменным столом писателя и печатным станком, разумеется,

отразились не только на моей работе. Это было общей бедой, как и уничтожение книг в библиотеках. И может быть, будущие историки помогут заговорить тем архивам, что остались. Художественная литература, отражавшая героическую сторону жизни, продолжала запечатлевать в образах те непреходящие человеческие ценности, какие создавал народ в ходе борьбы за коммунизм, вопреки всем противоречиям и трудностям на его пути. Сложнее было в критике, потому что этот жанр находился в более тесной и непосредственной зависимости от политической конъюнктуры. В годы «культа», еще с первой половины 30-х годов, в редакциях журналов, газет, издательств начинает складываться тот особый тип литературного правщика, который годами воспитывал у литераторов безропотность и привычку рассматривать сдаваемый в редакцию материал лишь как полуфабрикат. Конечно, неверна и другая крайность – отрицание значения редакционной помощи автору. Но это было время контрастов и перестраховок.

Так или иначе, и в последующие годы десятки статей и целые книги, столкнувшись с так называемыми редакционными соображениями, возвращаясь ко мне обратно в письменный стол. В общей сложности около 150 печатных листов из написанного мною осталось неопубликованным.

Еще перед войной я написал листов 12–14 «Очерка первых лет пооктябрьской советской литературы». Он обсуждался на заседании отделения литературы и языка Академии наук СССР, так как был написан по плану Института мировой литературы имени А.М. Горького. Я помню, как меня высмеяли такие почтенные, уважаемые мною академики, как, например, В. Алексеев, Жебелев, увы, и другие. Смеялись все. Вся аудитория. Только один (впоследствии погибший в лагере) И.М. Нусинов после заседания подошел ко мне и сказал: «Не верьте им, Корнелий .Люцианович, не верьте. Просто им трудно принимать всерьез то, что происходит в советской литературе. А вы написали так, что вас будут читать».

Только через семнадцать лет мне удалось вернуться к этой работе, переписать ее во многом заново и выпустить книгу «На рубеже двух эпох».

Во время войны я написал «Очерк о советской литературе» в многонациональном масштабе, для издания его за границей. Он был написан по поручению Издательства на иностранных языках и был переведен на много языков. Предисловие к этой книге написал ака-

демик П.Л. Капица. Но она так и не вышла. Почему? Если бы я только мог это знать, как и люди, собиравшиеся выпустить эту книгу.

В 1950 году я закончил большую книгу о творчестве Фадеева. Эта книга называлась «Советский писатель», и в ней я стремился дать облик писателя нового типа, сложившегося в Советской стране, нарисовать его на фоне истории советской литературы. Я считал и продолжаю считать, что Фадеев был типической фигурой советского писателя для всего нашего поколения. Но когда я закончил свою книгу объемом более 25 печатных листов, А. Фадеев разослал во все издательства письма, в которых просил не печатать о нем книг объемом больше 8 печатных листов. Это было сделано, разумеется, не только из скромности. Мне А. Фадеев сказал другое: «Я прошу тебя, Корнелий, подожди печатать свою книгу. Ты знаешь, по причинам, о которых я тебе рассказывал, как меня ненавидит Берия. Он не простит издания этой книги мне как руководителю Союза писателей. Не простит и тебе, так как знает, что мы с тобой дружим».

Что же, и опять прошли годы. Только через лет семь я сумел издать небольшую книгу о Фадееве, когда его уже не стало и когда уже все переменилось в стране. А возвращаться снова к переработке большой книги под заглавием «Советский писатель» я уже душевно не смог – «пропал запал».

В годы «культа», как следствие накала политической обстановки в стране, получил развитие (особенно в массовой печати, в газетах) тип террористической критики. В ее задачу входило, разумеется, не воспитание. Целью авторов, прибегавших к этим приемам устрашения, было пригвождать, общественно разоблачать и как бы подвергать гражданской казни. При этом пускались все средства (особенно в 1949–1950 годах в период кампании против «космополитов»): цитирование неправленых стенограмм, выдергивание из контекста отдельных выражений, подтасовка фактов и т. п. «Налит-постовская» публицистика, на кусачий характер которой жаловались писатели и в ЦК, Сталину на встрече у Горького, теперь, через семь-десять лет, показалась бы лишь примером того, как можно строго пожурить идейных озорников в детском саду. Политические ярлыки, которые навешивали «налитпостовцы», можно было опровергать, защищаться в печати. Ярлыки, которые наклеивались при Сталине, иногда приобретали силу приговора. В моей литературной судьбе, как участника и теоретика в 20-х годах литературной группы конструктивистов, переквалификация былых прегрешений

имела реальное и ощутимое значение. Она причиняла и постоянную нравственную боль.

Еще в 1928 году, когда на квартире Луначарского обсуждался «Пушторг» Сельвинского, кажется, Раскольников (или Бардин) бросил обвинение: это идеология шахтинских вредителей. А.В. Луначарский не поддержал этого. Но в дальнейшем некоторые произведения конструктивистов, в частности, в сборнике «Бизнес», последовательно связывали с Устряловым, с Промпартией, с делом Рамзина, с Бухариным, с Троцким и т. п. Кажется, мы избежали обвинения только в одном – в связи с «рабочей оппозицией». После того как Бухарин и другие были заклеймены как враги народа, указание на идейную связь с ними приобрело довольно зловещий оттенок. Венцом этой террористической критики явилась редакционная статья в журнале «Литературное обозрение» (1937 г., № 18 «О группе конструктивистов» – редактор М. Розенталь). Эта статья – характерный документ тех лет, и о ней стоит вспомнить.

Она яркий пример того, в какой взвинченной форме в годы повального нарушения социалистической законности и массовых арестов отражался тезис Сталина о неуклонном возрастании остроты классовой борьбы. Если за тринадцать лет до того (в 1924 году) Маяковский напечатал в своем журнале «Леф» литературный манифест группы конструктивистов, считая их своими союзниками, то теперь, в 1937 году, та же самая декларация статьей «Литературного обозрения» переквалифицировалась следующим образом: «Контрреволюционный, буржуазно-реставрационный смысл этих претенциозных и наглых заявлений совершенно очевиден и не нуждается ни в каких пояснениях». Увы, и Маяковский тогда, как в басне Крылова: слона-то и не заметил в Декларации – «контрреволюцию»!!

Если еще несколько лет тому назад былые участники конструктивистской группы (Сельвинский, Багрицкий, Луговской, Инбер, Агапов, Габрилович, Н. Панов, Зелинский и др.) считались советскими писателями, а так называемые «контрреволюционеры» Луговской и Багрицкий вместе с Маяковским были приняты в РАПП, то теперь о них писали как о «любимцах Бухарина», при этом – «лицемерах», «наглых» и «притворщиках» и даже «иезуитских» (о Багрицком, который к тому времени уже умер). Статья заканчивалась следующими словами: «Маневрированию последних могикан конструктивизма, попыткам их протащить это контрреволюционное направление под какой-нибудь другой маркой раз навсегда должен быть положен конец».

Положить конец маневрированию!.. Раз и навсегда! Этот повелительный окрик в печати осенью 1937 года имел вполне определенный смысл: ночной звонок в квартиру, черная машина у ворот дома. Впрочем, «сам» Берия подал сигнал и пример террористической критики, назвав весной 1937 года на съезде грузинских писателей РАПП – «контрреволюционной организацией».

Однако характерна и другая черта того времени: иные из тех, кто, выполняя директиву, стремились «наводить ужас», делали это из перестраховки. Они сами не верили в «контрреволюционность» своих товарищей. В том же самом номере журнала «Литературного обозрения», где был напечатан призыв «положить конец маневрированию», несколькими страницами выше была напечатана статья одного «из последних могикан» якобы «контрреволюционного» конструктивизма К. Зелинского о стихах Г. Леонидзе.