Стопка книг… Свет от лампы… Чисто…Вот сегодняшний мой уют.Я могу от осеннего свистаНенадолго укрыться тут.Только свист напирает в окна.Я сижу. Я чего-то жду…Всё равно я не раз промокнуИ застыну на холоду.В этом свисте не ветер странствийИ не поиски тёплых стран,В нём холодная жуть пространства,Где со всех сторон — океан.И впервые боюсь я свиста,И впервые я сжался тут.Стопка книг… Свет от лампы… Чисто…Притаившийся мой уют.1950
В трудную минуту
Хотеть. Спешить. Мечтать о том ночами!И лишь ползти… И не видать ни зги…Я, как песком, засыпан мелочами…Но я ещё прорвусь сквозь те пески!Раздвину их… Вдохну холодный воздух…И станет мне совсем легко идти —И замечать по неизменным звёздам,Что я не сбился и в песках с пути.1950
* * *
Всё это чушь: в себе сомненье,Безволье жить, — всё ссылка, бред…Он пеленой оцепененьяМне заслонил и жизнь, и свет.Но пелена прорвётся с треском.Иль тихо стает, как слеза.В своей естественности резкойУдарит свет в мои глаза.И вновь прорвутся на свободуИ верность собственной звезде,И чувство света и природыВ её бесстрашной полноте.1950
* * *
Поэзия не страсть, а власть.И потерявший чувство властиБесплодно мучается страстью,Не претворяя эту страсть.Меня стремятся в землю вжать.Я изнемог. Гнетёт усталость.Власть волновать, казнить, прощать —Неужто ты со мной рассталась?1949
Лёгкость
За книгой Пушкина
Всё это так: неправда, зло, забвенье…Конец его друзей (его конец).И столько есть безрадостных сердец,А мы живём всего одно мгновенье.Он каждый раз об это разбивался:Взрывался… бунтовал… И — понимал.И был он лёгким. Будто лишь касался,Как будто всё не открывал, — а знал.А что он знал? Что снег блестит в оконце.Что вьюга воет. Дева сладко спит.Что в пасмурные дни есть тоже солнце —Оно за тучей греет и горит.Что есть тоска, но есть простор для страсти,Стихи и уцелевшие друзья,Что не теперь, так после будет счастье,Хоть нам с тобой надеяться нельзя.Да! Жизнь — мгновенье, и она же — вечность.Она уйдёт в века, а ты — умрёшь,И надо сразу жить — и в бесконечном,И просто в том, в чём ты сейчас живёшь.Он пил вино и видел свет далёкий.В глазах туман, а даль ясна… ясна…Легко-легко… Та пушкинская лёгкость,В которой тяжесть преодолена.1949
* * *
Не верь, что ты поэта ширеИ более, чем он, в строю.Хоть ты решаешь судьбы мира,А он всего только свою.Тебе б — в огонь. Ему — уснуть бы,Чтоб разойтись на миг с огнём.Затем, что слишком эти судьбыКаким-то чёртом сбиты в нём.И то, что для тебя как небо,Что над тобой, — то у негоКасается воды и хлебаИ есть простое естество.1949
* * *
Хотя б прислал письмо ошибкойИз дальней дали кто-нибудь.Хотя бы женщина улыбкойМеня сумела обмануть, —Чтоб снова в смуглом, стройном телеЯ видел солнца свет и власть,Чтоб в мысль высокую оделасьМоя безвыходная страсть.1949
Генерал
Малый рост, усы большие,Волос белый и нечастый,Генерал любил Россию,Как предписано начальством.А ещё любил дорогу:Тройки пляс в глуши просторов.А ещё любил немногоСоль солдатских разговоров.Шутки тех, кто ляжет утромЗдесь в Крыму иль на Кавказе.Устоявшуюся мудростьВ незатейливом рассказе.Он ведь вырос с ними вместе.Вместе бегал по баштанам…Дворянин мелкопоместный,Сын в отставке капитана.У отца протекций много,Только рано умер — жалко.Генерал пробил дорогуТолько саблей да смекалкой.Не терпел он светской лени,Притеснял он интендантов,Но по части общих мненийНе имел совсем талантов.И не знал он всяких всячинО бесправье и о праве.Был он тем, кем был назначен, —Был столпом самодержавья.Жил, как предки жили прежде,И гордился тем по праву.Бил мадьяр при Будапеште,Бил поляков под Варшавой.И с французами рубилсяВ севастопольском угаре…Знать, по праву он гордилсяВерной службой государю.Шёл дождями и ветрами,Был везде, где было нужно…Шёл он годы… И с годамиПостарел на царской службе.А когда эмира с ханомВоевать пошла Россия,Был он просто стариканом,Малый рост, усы большие.Но однажды — бывшим в силеСтарым другом был он встречен.Вместе некогда дружили,Пили водку перед сечей…Вместе все. Но только скороКнязь отозван был в Россию,И пошёл, по слухам, в гору,В люди вышел он большие.