Чтение онлайн

— И я горюю, однако-же коровой не реву.

— Да о чемъ теб ревть! Ты двушка, Арина.

— Какъ о чемъ? Что-жъ, что двушка? Нешто это не горе, что я рубля не могу послать въ деревню родителямъ, а они вс перезаложились, отправляя меня въ Питеръ на заработки.

— Охъ, охъ, охъ! О деньгахъ и не говори! Вдь и меня-то, поди, какъ клянетъ свекровь, что я имъ ни копйки денегъ не шлю! Вдь он тамъ, въ деревн, не знаютъ, какъ трудно въ Питер на счетъ денегъ… Думаютъ, что ужъ ежели Питеръ, то здсь для всхъ горы золотыя. А вотъ, поди-ка… наскреби хоть рубликъ… Ужъ хоть на ребеночка-то, на ребеночка-то, на Спиридончика моего милаго что-нибудь послать!

И Акулина опять зарыдала. Только въ волю наплакавшись, стала она засыпать. Арина заснула раньше.

Третій рабочій день на тряпичномъ двор прошелъ въ томъ-же порядк, какъ и два предшествующіе дня. Ночью подъ шалашомъ изъ мшковъ съ тряпками спать было хоть нсколько тепле, но за то воздухъ былъ ужасный и женщины проснулись съ головной болью, вдыхая въ себя во время сна вонь тряпокъ. Въ особенности онъ подйствовалъ на Акулину. Выйдя поутру изъ сарая на дворъ, она просто шаталась и долго сидла на какомъ-то опрокинутомъ ящик, пока хоть немного пришла въ себя. Ноги были слабы, въ поясниц и въ плечахъ чувствовалась ломота, голова была тяжела. Вернувшіяся съ ночлега на постояломъ двор женщины очень расхваливали постоялый дворъ.

— По пяти копекъ, милыя, съ насъ взяли, но ужъ за то какъ спать-то было чудесно! разсказывала Анфиса. — Улеглись мы на полу у печки, а отъ печки такъ и пышетъ тепломъ. И вдь такая печка хорошая, что даже къ утру не остыла. У самой печки спали, мсто непроходное и то-есть ни единая душа насъ не потревожила. Ни-ни, чтобъ кто-нибудь наступилъ или ногой пнулъ. И спрашивали мы тоже хозяевъ насчетъ Пасхи… Вдь нужно-же намъ будетъ гд-нибудь на праздникахъ приткнуться, когда здсь на двор работы не будетъ. Ну, вотъ хозяева и говорятъ: «ежели, говорятъ, васъ артель и ежели, говорятъ, дадите по четвертаку впередъ, то можете жить цлую недлю — и вещи ваши въ сохранности будутъ, а только надо хоть человкамъ пяти прописаться, и прописка эта будетъ стоить по гривеннику съ человка». И я такъ расчитала, что ежели насъ десять женщинъ и дадимъ мы хозяевамъ два съ полтиной, да полтину на прописку, то ужъ мы вс праздники спокойны будемъ.

— Два съ полтиной да полтину!.. Вдь это будетъ, стало быть, три рубля… Да что ты, Анфисушка! Вдь это ужасъ какія деньги! воскликнула скуластая Фекла. — Три рубля. Шутка-ли это!

— А какъ-же ты хочешь иначе? Вдь это по три гривенника на человка.

— Да откуда ихъ взять-то при безработиц? Отдай три гривенника, а потомъ и клади зубы на полку. На какіе шиши мы будемъ питаться-то?

— Надо ужъ теперь какъ-нибудь на праздникъ сколачивать.

— Да какъ тутъ сколотишь отъ двугривеннаго въ день!

— Однако, вдь, милыя, отсюда со двора на праздникъ выгонятъ, такъ куда-же дться?

— Будемъ лучше въ ночлежный ходить и по пятачку за ночлегъ платить. И наконецъ въ ночлежномъ за пятачокъ и щей хлебать малость даютъ и чаемъ поятъ.

— Врно. Но зато переночевалъ и ужъ наутро ступай на вс четыре стороны, а куда-жъ мы днемъ-то днемся? Вдь не слоняться-же цлый день по улицамъ. А на постояломъ хозяева и день позволяютъ жить. Все-таки будетъ пристанище.

— Да, да… Эдакій праздникъ, святая недля, Пасха — и вдругъ будемъ безъ пристанища! Нельзя-же цлые дни съ котомками по улицамъ бродить, подхватили другія демянскія женщины. — Ну, продадимъ что-нибудь изъ одежи, заложимъ какую ни-на-есть вещь, а ужъ безъ пристанища на Пасху нельзя… Пасха великій праздникъ. Веди насъ туда на постоялый въ страстную пятницу, Анфисушка.

— Конечно-же, надо основаться на постояломъ… — отвчала Анфиса. — Къ тому-же я вамъ по пятачку въ недлю и выторговала.

— Да зачмъ намъ за недлю? — возразила Арина. — За недлю отдадимъ на постоялый, а вдругъ на Пасх такое мсто найдемъ для работы, гд съ ночлегомъ? Вдь ужъ деньги-то на постояломъ назадъ не отдадутъ.

— Гд ты на Пасх другое мсто для работы найдешь? Полно теб врать-то!.. Огородныя работы везд начинаются посл Пасхи. Ежели и придется съ четвертаго дня праздника работать, такъ ужъ нигд въ другомъ мст, какъ здсь, на тряпичномъ двор. А здсь какой ночлегъ? Собаки дворовыя въ иномъ мст — и т спятъ лучше, доказывала Анфиса.

— Такъ-то оно такъ. Но зачмъ намъ за постоялый дворъ по тридцати копекъ впередъ платить? Будемъ платить каждый день по пятачку… стояла на своемъ Арина.

— Да вдь по пятачку-то выйдетъ дороже…

— А насколько дороже? Только на лишній пятакъ въ недлю. За то мы будемъ вольные казаки и никакой намъ прописки паспортовъ не надо, подхватила Фекла. — Ариша это правильно говоритъ. Врно, Акулинушка? обратилась она къ до сихъ поръ молчавшей Акулин.

— Охъ, не можется мн сегодня! отвчала, пожимаясь, Акулина. — Длайте какъ хотите. Я отъ міра не отстану. Конечно, по пятаку-то кажинный разъ ладне будетъ платить, прибавила она.

— По пятаку, по пятаку… Это самое любезное дло! кричали и другія женщины. — Чего тутъ сразу три гривеника отдавать.

— А ежели за пятакъ-то хозяйка не позволитъ днемъ у ней пристанище имть? сказала Анфиса.

— Позволитъ. Какъ не позволитъ! Насъ вдь артель. Ино у ней на праздникахъ щецъ похлебаемъ, ино кашки подимъ. Нельзя-же, двушки, на Пасху, да и не разговться, а на сухомъ хлб сидть. Пасха — великъ день. Ужъ хоть продадимся, да по кусочку мясца у хозяйки на постояломъ попробуемъ, такъ зачмъ-же она торговлю будетъ отъ себя отбивать и отъ своей выгоды отказываться?

— Объ этомъ все-таки надо поговорить съ хозяевами. Я не говорила.

— И поговоримъ! Вотъ сегодня пойдемъ ночевать и уговоримся. Просто, двушки, невозможно здсь на тряпичномъ спать, сказала Акулина. — Отъ этого самаго тряпичнаго духу у меня до того голову сдавило, что я сегодня совсмъ больная. Вотъ теперь сижу, а самой рукой и ногой тяжко пошевелить. Ну, храни Богъ, сляжешь?

— Да вдь и я, Акулинушка, сегодня хожу какъ полоумная, а только бодрюсь, подхватила Арина. — А это отъ духу, отъ тряпокъ… Ужасти, какъ этотъ духъ не хорошъ!

— Впустятъ по пяти копекъ съ пристанищемъ ночью и днемъ, впустятъ! Какъ не впустить, ршили почти вс женщины.

Поднялся опять вопросъ объ утреннемъ чаепитіи и ршили тотчасъ-же идти во вчерашнюю чайную. Акулина кряхтла, поднимаясь съ ящика, и говорила;

— Пропотю малость отъ чайку, такъ авось мн полегче будетъ, а то, врители, двушки, до чего трудно! Руки словно гири.

— Ну, поспшайте, умницы. поспшайте, торопила Анфиса. — Въ чайной тоже долго сидть нельзя, а то прикащикъ опять, по вчерашнему, скажетъ, что поздно за работу принялись и разсердится.

Женщины прибавили шагу, но Акулина отставала. Она была совсмъ больна.

— Да что съ тобой, Акулинушка? испуганно спрашивала ее Арина.

— Охъ, не можется, совсмъ мн не можется, Аришенька.

— Господи Боже мой! Да что-же это будетъ, ежели ты свалишься? Ну, куда я съ тобой? Смотри, не свались.

— Не свалюсь, не свалюсь. Богъ милостивъ. Вотъ чайку попью, въ нотъ ударитъ — и все какъ рукой сниметъ, отвчала Акулина, стараясь прибодриться.

До чайной, однако, Акулина въ сопровожденіи Арины приплелась поздне другихъ женщинъ, вошла въ комнату и немощно опустилась на стулъ передъ столомъ. Арина смотрла ей прямо въ глаза и въ раздумьи покачивала головой.