Начала политической экономии и налогового обложения
Шрифт:
В течение долгого периода, предшествовавшего 1797 году, – году прекращения платежей монетою в банке Англии, – золото было так дешево в сравнении с серебром, что как самому банку, так и всем другим должникам было выгоднее покупать на рынке золото, а не серебро, для превращения его на монетном дворе в монету, ибо золотою монетой они дешевле расплачивались со своими долгами. В течение значительной части этого периода серебряная монета была сильно истерта, но количество ее было ограничено, и вследствие того, на основании разъясненных мною начал, текущая ценность ее никогда не опускалась. Несмотря на столь значительное уменьшение в ее весе, должникам было постоянно выгоднее платить золотою монетою. И действительно, если бы количество этой легковесной серебряной монеты было необыкновенно велико, или если бы подобную легковесную монету выпускал монетный двор, то в интересе должников было бы расплачиваться, именно ею; но количество ее было ограничено, и это поддерживало ее ценность, а след., действительной единицей обращения было на практике золото.
Что это происходило так, того никто не отрицает; но некоторые предполагали, что это было последствием закона, который объявил, что серебро не должно быть законным орудием для всякого платежа, превосходящего 25 ф., за исключением расчета по весу, в соответствии с монетною единицею.
Но закон этот не препятствовал ни одному должнику в уплате долга, на какую бы сумму он ни простирался, серебряной, монетой, только что вышедшей из монетного двора; что должник не платил этим металлом, это не было ни делом случая, ни делом принуждения, а единственно результатом выбора: ему было не с руки нести на монетный двор серебро, и в то же время было с руки нести сюда золото. Весьма вероятно, что если бы количество этого легковесного серебра в обращении было необыкновенно велико, а также, если бы оно было законным орудием платежа, то гинея снова приобрела бы ценность 30 шиллингов; но при этом упал бы в ценности легковесный шиллинг, а не поднялась бы гинея.
Итак, ясно, что пока каждый из обоих металлов одинаково служил законным орудием платежа для уплаты долгов на всякую сумму, до тех пор главная наша единица меры ценности подвергалась непрестанным колебаниям. Иногда это было золото, иногда серебро, что зависело целиком от колебаний в относительной ценности обоих металлов; и в такое время металл, который не был единицей, был сплавляем и вытесняем из обращения, так как ценность его была выше в слитке, нежели в монете. Это было такое неудобство, устранение которого было в высшей степени желательно; но прогресс улучшений так медлен, что хотя оно было безусловно доказано Локке и указываемо с тех пор всеми писателями о деньгах, но лучшая система ни разу не была усвоена до парламентской сессии 1816 года, когда было постановлено, что одно только золото должно служить законным орудием платежа на всякую сумму, превосходящую 40 шилл.
Ад. Смит, кажется, не обратил достаточного внимания на употребление двух металлов в качестве монеты, причем каждый из них служит законным орудием платежа на всякую сумму, ибо он говорит, что
«в действительности, в течение того времени, когда продолжается какая-нибудь правильная пропорция между относительной ценностью различных металлов в монете, ценность наиболее драгоценного металла регулирует ценность всей монеты».
Так как в его время золото было таким посредником, который был всего более с руки должникам для уплаты их долгов, то он полагал, что золото одарено каким-то внутренним свойством, благодаря которому оно регулирует, и всегда будет регулировать ценность серебряной монеты.
Во время переделки золотой монеты в 1774, новая гинея, только что вышедшая из монетного двора, обменивалась бы только за 21 легковесный шиллинг; но во время царствования короля Вильгельма, когда в совершенно подобном же положении была серебряная монета, точно также вновь отчеканенная гинея обменивалась бы за 30 шиллингов. Буханан замечает на это:
«итак, мы видим здесь чрезвычайно странный факт, который оставляют без всякого разъяснения общепринятые теории денежного обращения; в одну эпоху внутренняя ценность гинеи обменивается за 30 шилл. легковесной серебряной монеты, в другую же эпоху та же гинея обменивается только за 21 шиллинг той же легковесной монеты. Ясно, что в состоянии денежного обращения в промежуток времени между этими двумя различными периодами должно было произойти какое-нибудь великое изменение, которое вовсе не разъясняется гипотезами Ад. Смита».
Мне кажется, что затруднение может быть разрешено весьма легко, если мы отнесем это различное состояние ценности гинеи в две упомянутые эпохи на счет разницы в количествах легковесной серебряной монеты в обращении. В царствование короля Вильгельма золото не было легальным орудием платежа; оно шло только в качестве ценности по соглашению. Все крупные платежи, вероятно, совершались серебром, тем более, что бумажные деньги и банковые операции не были в то время в ходу. Количество этой легковесной серебряной монеты превосходило количество серебряной монеты, которая поддерживалась бы в обращении, если бы употреблялась одна только полновесная монета, и, след., она была обесценена точно так же, как и легковесна. Но в последующий период, когда золото стало законным орудием платежа, когда банковые билеты также стали употребляться для совершения платежей, количество легковесной серебряной монеты не превосходило количество только что отчеканенной серебряной монеты, которая обращалась бы, если бы легковесной серебряной монеты не было вовсе; а след., хотя монета и была легковесна, но она не была обесценена. Объяснение Буханана несколько различается от нашего; он полагает, что вспомогательное орудие обращения неспособно к обесценению, главное же способно. В царствование короля Вильгельма серебро было главным орудием обращения и, след., было способно к обесценению. В 1774 году оно было вспомогательным орудием и потому удержало свою ценность. Но ведь обесценение не зависит от того, представляют ли деньги главное или вспомогательное орудие обращения, но зависит целиком от излишка в их количестве [61] .
61
Лорд Лодердаль утверждал недавно в парламенте, что, при существующей регулировке монеты, банк не мог бы платить монетой по своим билетам, потому что относительная ценность двух металлов такова, что в интересе всех должников было бы уплачивать свои долги серебряною, а не золотою монетою, между тем как закон предоставляет всем кредиторам банка право требовать золото в обмен за банковые билеты. Золото это, как полагает лорд, могло бы вывозиться с выгодою, и если бы это было так, то он держится мнения, что банк для поддержания резерва был бы принужден постоянно покупать золото с премией и продевать его al pari. Если бы каждый другой должник платил серебром, то лорд Лодердаль был бы прав; но он не мог бы поступать таким образом, если бы долг его превосходил 40 шилл. Итак это ограничило бы сумму серебра в обращении (если бы правительство не удержало за собою права приостанавливать чеканку этого металла, когда может найти это удобным), ибо, если бы было превращено в монету слишком много серебра, то оно понизилось бы в отношении к золоту, и никто не мог бы принимать его в уплату за долг, превосходящий 40 шилл., если бы не давали вознаграждения за его низшую ценность. Для уплаты долга в 100 ф. было бы достаточно 100 соверенов или банковых билетов на 100 ф., но серебряной монеты потребовалось бы для этого 105 ф., если бы в обращении было серебра слишком много. Итак, существует два препятствия к тому, чтобы серебряная монета не находилась в излишестве: во-первых, прямое препятствие, которое может иногда воздвигнуть правительство, предупреждая дальнейшую чеканку; во-вторых, отсутствие приманки барыша не соблазнило бы никого нести серебро на монетный двор, если бы это можно было сделать, ибо, превратившись в монету, серебро обращалось бы не по монетной, а по рыночной своей ценности. Авт.
Против умеренной платы за чеканку нельзя представить сильных возражений, особенно, что касается той монеты, которая предназначается для выполнения мелких платежей. Ценность денег вообще возвышается на весь размер подобной платы, которая представляет таким образом налог, нисколько не обременяющий собою тех, кто его платит, до тех пор, пока монета не находится в излишестве. Следует, однако, заметить, что в стране, где установлено бумажное обращение, хотя лица, выпускающие подобную бумагу, и могут иметь наклонность к платежу по ней монетою по требованию предъявителя, но как монета, так и билеты их могут обесцениться на весь размер платы за чеканку этой монеты, представляющей единственное законное орудие платежа, пока действует препятствие, ограничивающее обращение бумаги. Если бы, напр., плата за чекан золотой монеты была 5 %, то, вследствие обильных выпусков бумажных денег, обращение могло бы в действительности обесцениться на 5 %, пока не стало бы выгодно предъявителю потребовать платежа монетою, в виду переплавки ее в слиток; мы никогда не подвергались бы подобному обесценению, если бы за чеканку золотой монеты не получалось никакой платы, или хотя бы плата за чеканку и была установлена, но предъявители банковых билетов могли бы требовать в обмен за билеты слитки, а не монету, по монетной цене в 3 ф. 17 ш. 10, п. Итак, если бы только банк был обязан платить по своим билетам слитками или монетою, смотря по желанию предъявителя, то последний закон, установляющий плату за чеканку в 6 % или в 4 пенса с унции серебряной монеты, но требующий, чтобы монетный двор чеканил золото без всякой платы, оказался бы, быть может, наиболее удобным, так как он всего действительнее предупреждал бы всякие ненужные колебания орудия обращения.
ГЛАВА XXVIII
О сравнительной ценности золота, хлеба и труда в богатых и бедных странах
«Подобно всем другим товарам,
– говорит Ад. Смит, —
золото и серебро естественно ищут рынка, где за них дается самая лучшая цена; а лучшая цена обыкновенно дается за всякую вещь в той стране, которая всего лучше производит ее. Следует помнить, что последняя цена, уплачиваемая за всякую вещь, есть труд; в странах, где труд вознаграждается одинаково хорошо, денежная цена труда находится в соотношении с ценою средств существования рабочего. Но золото и серебро естественно обмениваются за большее количество средств существования в богатой стране, которая изобилует средствами существования, нежели в бедной стране, которая снабжена ими лишь сносно».
Но ведь хлеб такой же товар, как и золото, серебро и другие вещи. Итак, если меновая ценность всех товаров в богатой стране высока, то и хлеб не должен составлять исключения; а отсюда мы можем справедливо заключить, что хлеб обменивался за большое количество денег, потому что был дорог, и что деньги обменивались также за большое количество хлеба, потому что были также дороги; это значило бы утверждать, что хлеб и дешев, и дорог в одно и то же время. В политической экономии нет положения, установленного лучше, нежели то, что возрастанию населения такому же, как и в бедной стране, препятствует в богатой трудность добывания пищи. Трудность эта должна необходимо увеличивать относительную цену пищи и давать, следовательно, поощрение ее ввозу. Итак, каким же образом могут золотые или серебряные деньги обмениваться за большее количество хлеба в богатой, нежели в бедной стране? Только в богатых странах, где хлеб дорог, землевладельцы побуждают законодательство запретить ввоз хлеба. Кто когда-нибудь слыхал о препятствиях ко ввозу сырых произведений в Америку или в Польшу? Сама природа препятствует ввозу их сюда сравнительной легкостью производства их в этих странах.
Итак, каким же образом может быть справедливо, что
«за исключением хлеба и некоторых других растений, которые также производятся человеческой промышленностью, сырые произведении всякого другого рода, как-то: скот, домашняя птица, всевозможная дичь, полезные ископаемые и минералы земли и т. д., естественно становятся дороже по мере движения общества вперед».
Почему же хлеб и другие растения одни должны составлять исключение? Заблуждение Ад. Смита на протяжении всего его сочинения состоит в предположении, что ценность хлеба постоянна, что хотя ценность всех других вещей колеблется, на что ценность хлеба никогда не может возвышаться. Хлеб, по его мнению, всегда сохраняет одинаковую ценность, потому что он дает пропитание одинаковому числу людей. Точно также можно сказать, что сукно всегда имеет одну и ту же ценность, потому что из него всегда делается одинаковое число сюртуков. Какая существует связь между ценностью и способностью служить одеждой или пищей?
Подобно всякому другому товару, хлеб повсюду имеет свою естественную цену, иными словами, цену, необходимую для его производства, и без которой он не мог бы возделываться: эта именно цена управляет рыночной его ценою и указывает на выгодность вывоза его в другие страны. Если бы ввоз хлеба в Англию был запрещен, то естественная цена его могла бы подняться до 6 ф. за квартер в Англии, между тем как во Франции цена эта была бы вдвое ниже. Если бы в это время запрещение ввоза было снято, то хлеб упал бы на английском рынке не до цены от 6 ф. до 3 ф., но окончательно и на продолжительное время до естественной цены его во Франции, цены, по которой он мог бы доставляться на английский рынок и доставлять общую или обыкновенную прибыль на капитал во Франции, и цена этого хлеба оставалась бы такова, будет ли потреблять Англия сто тысяч или миллион квартеров. Если бы Англия предъявила спрос на последнее количество, то, под влиянием необходимости прибегнуть во Франции к почве худшего качества для доставления такого множества хлеба, естественная цена его, вероятно, поднялась бы во Франции, и это с течением времени подействовало бы также и на цену хлеба в Англии. Все, что я утверждаю, заключается в том, что естественная цена товаров в стране вывозящей регулирует, в конце концов, цены, по которым товары эти будут проданы, если только они не представляют предметов монополии во ввозящей стране.