Чтение онлайн

Оркестр затянул какую-то в меру торжественную, в меру грустную музыку.

Медленно двинули в сторону монумента. Подошли, возложили венки. Постояли минуту молча со скорбными лицами, как будто нам всё происходящее очень важно. Мне на американских военных было плевать, откровенно говоря, Дукакису, скорее всего — тоже, в США вообще не было того культа Второй мировой, как в Союзе.

После самой церемонии отошли чуть в сторону к установленной тут же трибуне. Это, кстати, ещё одно забавное наблюдение: при всей разнице в политических традициях между США и СССР и там и там очень любят устраивать вот такие митинги по любому поводу. Только у нас они называются встречами с трудящимися, а суть-то фактически та же.

Первым к микрофону подошёл Дукакис. Поприветствовал собравшихся — судя по «картонкам» с ослом, плакатам с предвыборными лозунгами грека и другим очевидным моментам, людей тут собрали в основном правильных, не только и не столько зеваки, сколько актив партии — толпа ответила восторженными криками и аплодисментами. И опять накрыло волной узнавания: у нас бы было точно то же самое, разве что местным «профессиональным зрителям» небось ещё и платят хорошо, а у нас они по воле «административного сердца» в основном собираются.

Пока американский президент рассказывал толпе о том, как хорошо, что две сверхдержавы зарыли топор войны и живут теперь мирно, активно налаживают экономическое сотрудничество, готовят кооперацию в разных высокотехнологических сферах от атома до космоса и вообще «мир-дружба-жвачка», я немного отрешенно — нацепив самую «искреннюю» из своих дежурных улыбок — наблюдал за людьми внизу.

Толпа внизу жила своей отдельной жизнью, напоминая живой организм, и если не вслушиваться в слова, а просто смотреть, то всё начинаешь легко «выдергивать» среди мнимого разнообразия отдельные типажи.

Вот, например, пожилой ветеран: седой, сухой, даже сморщенный можно сказать, но при этом подтянутый, в поношенном кителе — или как он у янкесов называется — с аккуратно приколотыми медалями. Стоит ровно, почти по стойке «смирно», смотрит не на трибуну, а куда-то сквозь неё, словно видит не президента США, а что-то своё.

Таких и у нас полно, со времен войны сорок пять лет прошло, тем, кто уходил в восемнадцать, едва за шестьдесят перевалило, массовый «уход» заставшего войну поколения всё же чуть позже начнется, уже в 1990-х, вероятно. Только в Союзе ветераны выглядят обычно чуть иначе: чаще в пиджаках с орденскими планками, а вот выражение лица то же самое. И взгляд глаз, видевших… Разное, трудно спутать с чем-то.

Интересно, что он тут забыл сегодня, обычно такие ветераны за республиканцев голосуют, может, просто пришел почтить память товарищей.

Чуть левее — семейная пара лет сорока. Он в ветровке, она в светлом пальто, оба улыбаются слишком старательно, как будто знают, что могут попасть в кадр. Он аплодирует с опозданием, ориентируясь на соседей, она время от времени что-то шепчет ему на ухо. Типичные «сознательные», относящиеся к «среднему классу минус»; у нас бы таких привезли от райкома — аккуратные, без лишних вопросов, с правильным настроем и нужной политической позицией.

В США даже сейчас имеется весьма серьезная поляризация общества в политическом плане. Последние выборы тут, конечно, не показательны, Дукакис прошелся по своему оппоненту катком, ломая все привычные электоральные модели. Впрочем, предыдущие два цикла были такими же, только зеркальными, там своих визави уничтожал уже Рейган, последними реально конкурентными выборами была кампания 1976 года Картера против Форда, где колоссы разделились почти поровну. И тем не менее электоральная карта США была всем прекрасно известна. Черные и прочие цветные голосовали за демократов, белые за республиканцев. Богатые голосовали за республиканцев, бедные — за демократов. Синие воротнички — за демократов, белые воротнички — за республиканцев.

Наша цель на ближайшие 20 лет — сделать этот раскол ещё более глубоким, так чтобы перепрыгнуть из одного лагеря в другой было уже невозможно. Тянуть правых вправо, левых влево. Поощрять политическое насилие. Судебные расправы над оппонентами. В эти времена ситуация, когда муж и жена голосуют за разные партии, была вполне обыденной, через сорок лет по американской же статистике политическая позиция стала на первое место у молодежи по причине невозможности создания семьи с конкретным человеком. Нужно и дальше двигать Америку в этом направлении.

Мысль скакнула дальше. Рядом с парой — группа студентов. Эти выделялись сразу: рюкзаки, джинсы, значки с голубями, радугами и какими-то лозунгами, смысл которых я при всём своем знании английского уловил не до конца. Местные «специфические идиоматические выражения». Один что-то записывал в блокнот, другой откровенно зевал, тайком отхлебывая из бутылки нечто явно алкогольное, третий смотрел на нас с таким видом, будто пытается решить, исторический момент перед ним или просто очередной повод для курсовой. Четвертому происходящее было вовсе не интересно, он всё своё внимание уделял стоящей тут же девице с шикарным — даже с моей позиции это было отлично видно — бюстом. Тоже знакомая история.

Чуть поодаль — чернокожая женщина с ребёнком. Мальчишка лет семи, не больше, вертел в руках маленький американский флажок и откровенно скучал, время от времени дёргая мать за рукав. Она терпеливо наклонялась к нему, что-то объясняла, кивала в сторону трибуны. Черных вообще в толпе было немало, как уже упоминал — ядерный электорат демократов, ничего удивительного. Явно не за бесплатно она тут, в будний день, приперлась на кладбище с ребенком.

Попались и другие. «Десятники» с деловыми сосредоточенными лицами и цепкими взглядами, которые контролировали наличие и правильную реакцию на слова с трибуны своих «подчиненных». У нас такие функции обычно выполняют парторги первичных организаций. Были просто зеваки. Туристы с фотоаппаратами, мужчины в бейсболках, женщины с пакетами из магазинов. Обыватели, короче говоря. Люди, которые чтобы потом рассказать вечером за ужином: «А мы сегодня видели американского президента и советского генсека».

Я смотрел на простых американцев и ловил себя на странной мысли: при всей разнице языков, флагов, лозунгов, отличии в повестке и общем антураже, набор лиц был до боли знакомым. Как будто кто-то взял обычный советский митинг, слегка поменял декорации, переодел публику — и выдал за американскую демократию. На самом деле люди там и тут отличаются не так уж сильно, кому это военное противостояние нужно? Направить бы все ресурсы в мирное русло, таких бы вершин можно было бы достичь…

«Ага», — булькнул ехидный голос внутри. — «Не нужно обольщаться. Эти „такие же люди“ сегодня будут хлопать тебе, приветствуя как посланца мира, а завтра с улюлюканием и радостью „голосовать“ за бомбежки той же Югославии. Здесь у нас нет союзников. Каждый американец, даже самый бедный, никогда не согласится считать себя пролетариатом. Все они миллионеры, которым просто сейчас немного не везет в жизни. Чтобы исправить такой настрой, нужно их сначала хорошенько высечь, потом искупать в говне, поломать ментально и только потом, уже — может быть, это не точно — получится начать действительно договариваться. Иначе никак.»

Дукакис тем временем закончил очередной абзац, толпа снова взорвалась аплодисментами. Я машинально улыбнулся шире, кивнул, сделал вид, что разделяю общий энтузиазм. И именно в этот момент всё произошло.

Тот самый седой военный-ветеран, как-то незаметно пробравшийся за время речи Дукакиса сквозь толпу в первый ряд, достал из-под кителя какой-то пакет и с криком: «Смерть предателям Америки!» — метнул его в сторону трибуны.