Чтение онлайн

Работа комитета Криттендена началась 22 декабря и завершилась всего через шесть дней. Некоторую надежду на успех внушало то, что Уид вновь выступил за компромисс, но вскоре стало ясно, что он не говорил от имени Сьюарда. Последний присоединился к остальным четырем членам-республиканцам, проголосовав против самой важной части плана Криттендена — предложения продлить линию Миссурийского компромисса. Это само по себе означало поражение из-за специального правила, требующего двойного большинства. Тем не менее, два сенатора от глубокого Юга, Джефферсон Дэвис и Роберт Тумбс, сделали это вдвойне очевидным, присоединившись к голосованию против, хотя ранее они заявили о готовности поддержать меру, если республиканцы сделают то же самое. Другие предложения, включая предложение Дугласа, были не более успешными. Республиканцы все же более или менее поддержали два пункта плана Криттендена — против федерального вмешательства в рабство в южных штатах и призыв к северным штатам пересмотреть свои законы о личной свободе. Но это были незначительные уступки, и в канун Нового года Сенату было сообщено, что комитет не смог согласовать «какой-либо общий план урегулирования». Это, конечно, не означало конец всех попыток компромисса в Сенате. Однако ещё одна дверь, очевидно, была закрыта. «День для корректировки прошел», — заявил Джуда П. Бенджамин из Луизианы в тот же день после полудня. «Если вы хотите сделать это сейчас, вы опоздали…В течение нескольких недель нам предстоит встретиться в качестве сенаторов в одной общей палате совета нации и больше никогда не встречаться. Мы хотим, мы умоляем вас, пусть это расставание будет мирным». [1011]

Республиканцы составляли меньшинство из пяти человек в Комитете тринадцати, и они держались вместе, играя, по сути, отрицательную роль в его обсуждениях. Однако в Комитете тридцати трех республиканцы составляли виртуальное большинство, которое, как группа, проявляло меньше единства и больше заинтересованности в том, чтобы избежать видимости простого обструкционизма. Например, при принятии предварительной резолюции, в которой квалифицированно одобрялся общий принцип примирения, члены-республиканцы разделились поровну и тем самым внесли значительный вклад в голосование «за» — 22 против 8. [1012] Конечно, они сомкнули ряды по важнейшему вопросу о рабстве на территориях, единогласно проголосовав против предложения продлить линию Миссурийского компромисса. Но в отличие от сенатских республиканцев, они хотя бы предложили альтернативную уступку — немедленное принятие Нью-Мексико, предположительно в качестве рабовладельческого штата. Это была новая версия знакомой схемы обхода территориального вопроса, предложенной в данном случае Генри Уинтером Дэвисом из Мэриленда с конкретной целью. Будучи «Незнайкой», который только начинал становиться республиканцем, Дэвис объяснил Чарльзу Фрэнсису Адамсу, что предложение Нью-Мексико было разработано, чтобы угодить пограничным штатам и отделить их от глубокого Юга, представители которого, несомненно, выступили бы против. Адамс счел эти доводы убедительными и согласился выступить спонсором предложения вместе с резолюцией в пользу поправки к конституции, защищающей рабство в штатах. Последняя была одобрена комитетом 28 декабря 21 голосом против 3 (республиканцы голосовали 11 голосами против 3). Днём позже комитет одобрил меру Нью-Мексико — 13 против 11, при этом республиканцы высказались 9 против 6, а южане — 5 против 2. [1013]

И тут произошли любопытные события. Палата представителей всегда была менее склонна к компромиссам, чем Сенат, и республиканцы в обеих палатах никогда не колебались в своей враждебности к расширению линии Миссурийского компромисса. Однако теперь большинство республиканцев в комитете Палаты представителей одобряли принятие штата в Союз при молчаливом понимании того, что это будет рабовладельческий штат, и зная, что его граница будет проходить далеко к северу от 36°30?. А большинство южан, в свою очередь, отказались принять это, казалось бы, щедрое предложение в качестве замены формулы Миссури. Однако эта аномалия не является необъяснимой. Признание Нью-Мексико, в отличие от разрешения рабства на федеральной территории, не имело бы для Юга особой символической ценности, и оно не обеспечило бы безопасность этого института на любой территории, приобретенной впоследствии. Кроме того, обе стороны были согласны с тем, что рабство никогда не будет процветать в Нью-Мексико. Адамс и его единомышленники получили заверения в этом от бывшего федерального судьи, работавшего на этой территории. [1014] Таким образом, республиканцы в действительности уступали меньше, а рабовладельцы выигрывали меньше, чем казалось на первый взгляд.

Стратегия Адамса-Дэвиса, тем не менее, начала работать, поскольку южане в комитете оказались в роли маневра, препятствующего предлагаемому компромиссу. Очевидно, что был достигнут определенный прогресс в отделении пограничных штатов от глубокого Юга. Позже Адамс расширил брешь, заручившись поддержкой четырех членов комитета от приграничных штатов в принятии резолюции, провозглашающей, что «высоким и непреложным долгом каждого добропорядочного гражданина» является согласие с избранием президента. [1015] Элементы развивающегося quid pro quo казались достаточно простыми — ограниченные уступки рабству в обмен на воздержание от отделения некоторых рабовладельческих штатов. Однако дальше стратегии дело не пошло, и вскоре она начала распадаться. Сам Адамс впоследствии голосовал против своей же резолюции, приводя неубедительные доводы. В некоторых республиканских кругах его упрекали в заигрывании с компромиссом, но в результате он, очевидно, стал более осторожным. На самом деле стало до боли ясно, что любая стратегия, достаточно мощная, чтобы расколоть Юг, вероятно, расколет и Республиканскую партию. Поэтому заседания Комитета Тридцати Трех потихоньку сходили на нет, и в середине января он закончил свою работу весьма любопытно, представив Палате представителей ряд предложений, которые он не одобрил в явной форме. [1016]

Выйдя из своих непродуктивных комитетов, Корвин и Криттенден перенесли борьбу за компромисс на полы Палаты представителей и Сената. В январе и феврале законодательное собрание страны продолжало пытаться преодолеть кризис сецессии, добившись какого-то прорыва в споре о рабстве. Тем временем исполнительная власть должна была непосредственно реагировать на проблему сецессии. Следует добавить, что в это время президент и Конгресс не слишком сотрудничали друг с другом. Они шли каждый своим путем, не оказывая друг другу особой помощи.

Уже 11 декабря, когда законодательное собрание Луизианы распорядилось провести съезд штатов, стало ясно, что в ближайшие два месяца по меньшей мере шесть штатов глубокого Юга, скорее всего, выйдут из состава Союза. Оставалось выяснить, смогут ли они сделать это, не спровоцировав гражданскую войну, и сколько других штатов последуют их примеру. Эти два вопроса были тесно связаны между собой, поскольку любое напоминание о попытке военного принуждения со стороны Севера почти наверняка подтолкнет ряд все ещё не решившихся южных штатов (например, Вирджинию) к отделению. Ответ на оба вопроса, как оказалось, во многом зависел от того, что президент решит предпринять в отношении небольшого армейского гарнизона, удерживающего форт у входа в гавань Чарльстона.

Однако при Бьюкенене принятие президентских решений обычно было совместной деятельностью. Чаще всего он позволял себе руководствоваться коллективной волей своего кабинета, в котором, как правило, преобладали южные взгляды. Но кабинет был первым органом в Вашингтоне, который ощутил на себе сокрушительный эффект кризиса. В течение чуть более месяца четверо из семи его членов подали в отставку, а двое перешли на другие должности. Лишь министр военно-морского флота Айзек Тоуси остался на прежнем месте. Учитывая характер президентства Бьюкенена и тип решений, с которыми он сталкивался, эта быстрая реорганизация кабинета, вероятно, была гораздо более важным событием, чем все, что происходило в Конгрессе.

Все началось 8 декабря с отставки Хауэлла Кобба с поста министра финансов. Будучи в прошлом юнионистом, а теперь готовым к отделению, Кобб был одним из близких друзей президента и ведущим южанином в кабинете. Он ушёл раньше, чем было необходимо, — за целых шесть недель до отделения Грузии, — и нельзя не задаться вопросом, как все могло бы измениться, если бы он решил остаться, ведя более макиавеллистскую игру. Кажется, вполне возможно, что его влияния на Бьюкенена было бы достаточно, чтобы вытеснить гарнизон майора Андерсона из Чарльстона. Но вместо этого Кобб отправился укреплять свои политические позиции на родине и позже стал председателем конвента в Монтгомери, штат Алабама, на котором были созданы Конфедеративные Штаты Америки. Его преемник, Филип Ф. Томас из Мэриленда, был проюжанином, но легковесом, продержавшимся всего около месяца. [1017]

С другой стороны, самый высокопоставленный южнокаролинец в администрации оставался на работе до тех пор, пока его штат не отделился. Уильям Х. Трескот, помощник государственного секретаря, который был ещё более влиятельным из-за недугов своего начальника Льюиса Касса, в ноябре и декабре 1860 года открыто выступал в качестве сторонника отделения и агента Южной Каролины, продолжая выполнять свои официальные обязанности. Аналогичным образом, житель Миссисипи Джейкоб Томпсон, сохраняя свой пост министра внутренних дел, выступал в качестве «сторонника сотрудничества» за одновременное отделение всех рабовладельческих штатов 4 марта. В интересах южной солидарности Томпсон даже согласился служить эмиссаром от губернатора Миссисипи в штате Северная Каролина, и, что самое удивительное, сославшись на то, что он будет пытаться отсрочить отделение (до 4 марта, то есть), он получил одобрение президента на свою миссию. [1018]

Следующим, кто покинул кабинет, был Касс, государственный секретарь. Он пришёл в себя и 15 декабря на один день стал героем-республиканцем, подав в отставку в знак протеста против того, что Бьюкенен не укрепил Андерсона. [1019] Вместо него президент назначил генерального прокурора Джеремайю С. Блэка, который в этот момент, если не раньше, стал сильной личностью в администрации. Можно утверждать, что именно Блэк стал ключевой фигурой всего кризиса сецессии. Этот «шотландско-ирландский сын грома» из Пенсильвании был экспертом и красноречивым конституционным юристом, а также твердолобым, но иногда эмоциональным политиком. [1020] Не критикуя рабство, он был верным другом и лейтенантом на протяжении всей администрации Бьюкенена, особенно в битвах против Дугласа и народного суверенитета. Совсем недавно он стал вдохновителем той части ежегодного послания, в которой говорилось, что, хотя отделение является неконституционным, федеральное правительство не имеет права принуждать отделившийся штат вернуться в Союз. Однако он также твёрдо верил, что правительство имеет конституционное право и обязанность защищать свою собственность и поддерживать свои законы в рабочем состоянии. Короче говоря, Блэк не исключал применения силы, если она была явно оборонительной, и в этом отношении он мало чем отличался от многих республиканцев.

В качестве своего заместителя Блэк убедил неохотно согласившегося Бьюкенена назначить Эдвина М. Стэнтона, юриста с большими способностями, неустойчивым темпераментом и антирабовладельческими убеждениями. Итогом этих изменений стал выигрыш для юнионизма — не в численности, а в эмоциональной энергии и силе воли. Вместе с генеральным почтмейстером Джозефом Холтом, юнионистом из Кентукки, Блэк и Стэнтон вскоре начали одерживать верх в кабинете министров. [1021]