Чтение онлайн

Современному читателю, увлекшемуся стремительным развитием событий, приведших к войне весной 1861 года, трудно осознать длительность заключительной интермедии перед боем. С момента избрания Линкольна до бомбардировки форта Самтер прошло почти полгода. Это было намного дольше, чем «Сто дней», в течение которых Франклин Рузвельт добился принятия большей части «Нового курса». Он был длиннее, чем вся испано-американская война, от объявления до перемирия. Для Юга это был период бешеной активности; для Вашингтона — период периодического паралича; для Севера — время медленного пробуждения к тому, что происходящее на Юге было действием, а не риторикой.

Этот большой промежуток времени дал штатам Персидского залива время для тщательно разработанного процесса отделения, с его созывом законодательных органов, принятием законодательных решений о проведении выборов в конвенты штатов, короткими избирательными кампаниями, сбором конвентов, принятием постановлений об отделении и даже сбором отделившихся штатов для формирования временного правительства, избрания Джефферсона Дэвиса президентом и его инаугурации в Монтгомери до того, как Линкольн мог быть инаугурирован в Вашингтоне. Такой промежуток времени был заложен в Конституцию благодаря положению о «хромой» сессии Конгресса и о промежутке примерно в 120 дней между избранием президента и принятием им присяги.

Этот конституционный анахронизм стал главным фактором, вызвавшим паралич в Вашингтоне зимой 1860–1861 годов. Бьюкенен обладал официальной властью, но не имел реальной власти; Линкольн не имел официальной власти и не проявлял особого желания использовать свой доступ к реальной власти. Всю зиму он оставался в Спрингфилде. Тем временем неформальные механизмы, позволявшие государственным деятелям управлять политическим механизмом, стали менее эффективными, поскольку сеть личного знакомства и совместного опыта в Вашингтоне была частично разрушена. Избранный президент не только отсутствовал, но и был чужаком — экс-конгрессменом от Иллинойса, проработавшим всего один срок, и человеком, который едва ли ступал в Вашингтон в течение десяти лет. Согласно племенным обычаям партии вигов, из которой он происходил, он мог остаться неизвестным даже на посту президента. До начала избирательной кампании Линкольн не был лично знаком ни со своим кандидатом в вице-президенты, ни с большинством людей, которые должны были составить его кабинет.

Все эти обстоятельства способствовали дефолту власти в Вашингтоне в важнейший период американской истории. Но за этими факторами стояли и другие, ещё более фундаментальные. В некотором смысле зима 1860–1861 годов ознаменовала собой последний бой старого Федерального союза, ориентированного скорее на штаты, чем на нацию. Две основные партии все ещё представляли собой свободные коалиции партий штатов, и некоторые из самых сильных политиков — такие, как Турлоу Уид, Джон А. Эндрю, Саймон Камерон и Генри С. Лейн — сделали власть штатов основой своей политической силы. [975] Национальная кампания, как правило, представляла собой не одно состязание, а множество одновременных состязаний на уровне штатов с различными тактиками и проблемами. Особенно это было характерно для 1860 года, когда фактически состоялись двое выборов: на Севере — между Линкольном и Дугласом, на Юге — между Беллом и Брекинриджем. Каждая секция вела свою кампанию так, как будто другой секции просто не существовало. В то время это было проще сделать, поскольку кандидаты в президенты не имели обыкновения произносить речи, и не было ничего, что могло бы сфокусировать всю местную активность на одном человеке или одном вопросе. Линкольн оставался дома и не выступал с публичными речами во время кампании; он никогда в жизни не оставался в Спрингфилде так постоянно, как в период между выдвижением в мае 1860 года и инаугурацией десять месяцев спустя. Брекинридж выступил лишь с одной речью, в которой он ловко обошел вопрос о воссоединении. Белл не отъезжал от своего дома в Нэшвилле дальше Боулинг-Грина, штат Кентукки, и сделал несколько публичных выступлений, но не произнёс ни одной речи. Только Дуглас разорвал в клочья прецедент и провел обширную кампанию от Мэна до Нового Орлеана. Он объяснял избирателям, как северянам, так и южанам, в чём суть выборов; он предупреждал северян, что избрание чисто секционного кандидата приведет к воссоединению, а южан — что отделение повлечет за собой смертельную кару, которую он сам поможет осуществить. Но Дуглас был обречен на роль Кассандры. Южане неверно истолковали его предупреждения как стратегический приём, призванный отпугнуть их от голосования за Брекинриджа, а северяне решили, что он пытается отпугнуть их от голосования за Линкольна. [976]

Таким образом, в стране разразился кризис четырех тревог, в то время как избиратели, многие из них, наслаждались веселыми выходками старой кампании, в которой вопросы были недостаточно важны, чтобы о них думать, а фривольности вполне можно было наслаждаться.

Оглядываясь назад, можно увидеть, что тридцатилетний кризис вступил в свою финальную стадию с распадом Чарльстонского конвента за год до форта Самтер. Но на самом деле сама привычность кризиса — его хроническое присутствие на протяжении трех десятилетий — породила презрение к нему. Столько раз раздавался грохот без продолжения, что люди стали воспринимать частоту предупреждений как уверенность в том, что ничего не случится, а не как указание на то, что что-то в конце концов должно произойти. Кроме того, на Севере забыли, что одна из причин, по которой угрозы южан никогда не приводились в исполнение, заключалась в том, что они никогда не подвергались настоящему испытанию неповиновением. Провизо Уилмота так и не было принято; Канзас и Небраска не были организованы как свободные территории в соответствии с требованиями Миссурийского компромисса; Фремон не был избран. Конечно, Юг не смог добиться принятия Канзаса в соответствии с конституцией Ле-Комптона, но тогда Канзас не был принят и по конституции Топики. Кроме того, представителям Юга не удалось предотвратить избрание спикера-республиканца в 1859 году, но им удалось лишить Джона Шермана поста спикера в качестве наказания за его поддержку «Надвигающегося кризиса». Дред Скотт против Сатидфорда был законом страны. Джон Браун был повешен. Угрозы южан могли иметь театральный оттенок, и даже сами южане стали чувствительны к южному хамству, но на самом деле единственные случаи, когда южане не выполняли свои угрозы, — это когда их соратники оставляли их в изоляции, как в случае с Южной Каролиной во время кризиса нуллификации и ещё раз в 1852 году. Тем не менее, на Севере все ещё сохранялся непреодолимый импульс не принимать во внимание сигналы с Юга и полагать, что Южная Каролина просто закатила очередную истерику. [977]

В старом Союзе 1860–1861 годов не было ни национальных пресс-служб, ни сети электронных СМИ, ни большого корпуса специалистов по общественной информации, ни множества новостных журналов, которые сегодня насытили бы общественное внимание таким срочным вопросом, как отделение. Но в 1860 году Конгресс был единственным органом, который хоть как-то фокусировал внимание на национальных делах. В ноябре 1860 года, когда начался кризис отделения, он не заседал, и страна была плохо подготовлена к пониманию ситуации, даже в течение многих недель после того, как Конгресс собрался в декабре.

Но и тогда лидерство не появилось, поскольку потерпевшая поражение администрация была дискредитирована и находилась в беспорядке; победившие республиканцы, никогда прежде не бывшие у власти, не были готовы действовать; а двумя национальными лидерами, осознавшими всю серьезность ситуации и необходимость срочных действий, были Стивен А. Дуглас, которого результаты выборов едва не сломили, и Джеймс Бьюкенен, занимавший Белый дом с перерывами.

В истории сложился стереотип о Бьюкенене как о слабом президенте — «маленьком Бьюкенене», по словам Теодора Рузвельта. Этот стереотип не лишён оснований, но, по крайней мере, Бьюкенен понимал одну вещь, которую в ноябре осознавали немногие северяне, а именно то, что опасность, которую представляло отделение, была велика и непосредственна. Через три дня после выборов он встретился со своим кабинетом на заседании, которое назвал самым важным за все время своего правления. Он обратил особое внимание на укрепления Чарльстона, построенные для защиты города от морского нападения иностранного врага, но теперь угрожаемые с тыла его собственными гражданами-сепаратистами. Наиболее важными были форт Моултри, охранявший вход в гавань с северо-востока, и форт Самтер, расположенный на небольшом острове в центре входа. Крошечный федеральный гарнизон численностью менее ста человек под командованием полковника Джона Л. Гарднера был сосредоточен в Моултри, который был уязвим для нападения с суши. Самтер, строительство которого длилось несколько десятилетий и было практически завершено, был гораздо более защищенным, но практически не занятым, за исключением рабочих. Эта ситуация поставила Бьюкенена перед первой из нескольких дилемм, которые должны были мучить его: Если он оставит гарнизон на месте, то может потерять всю позицию, но если попытается укрепить его или перебросить на Самтер, то может ускорить войну, которая в любом случае не казалась неизбежной. После некоторых споров в кабинете министров было решено не предпринимать никаких передвижений войск, а заменить Гарднера более молодым и бдительным офицером южного происхождения, майором Робертом Андерсоном из Кентукки. [978]

Если им удастся избежать преждевременного столкновения в гавани Чарльстона, то, по мнению Бьюкенена, он сможет предпринять конструктивные действия в более широком масштабе. В частности, он рассматривал возможность либо незамедлительно выпустить прокламацию, утверждающую его намерение привести закон в исполнение, либо дождаться своего ежегодного послания, до которого оставалось всего три недели, и в котором он призвал бы Конгресс созвать конституционный съезд с целью выработки компромисса. [979] Такое предложение имело дополнительное преимущество: оно позволило бы выиграть время, поставив сепаратистов и республиканцев в положение непримиримых, если бы они сразу отвергли его.

В этот момент кабинет министров мало чем помог президенту. Хауэлл Кобб из Джорджии и Джейкоб Томпсон из Миссисипи просто коротали время, пока их штаты не отделились, хотя лично они оставались верны Бьюкенену. Джон Б. Флойд из Вирджинии, уже уличенный в некомпетентности и запятнавший себя финансовыми махинациями, оказался слабым человеком в неподходящее время в критически важном Военном министерстве. Айзек Туси из Коннектикута был человеком, который «не имел собственных идей». Льюис Касс, древний госсекретарь, уже начал занудно выступать против сецессии, и к нему присоединились Джозеф Холт, юнионист из Кентукки, и способный генеральный прокурор Джеремайя С. Блэк, пытаясь ужесточить позицию президента. В условиях гневного раскола в кабинете, более или менее схожего с секционным, Бьюкенен наконец отложил идею выпуска прокламации и вместо этого дал официальный ответ на кризис сецессии в своём ежегодном послании Конгрессу 3 декабря. В нём он рекомендовал созвать федеральный конституционный конвент, причём сделал это с любопытным сочетанием реализма и фантазии. Наиболее реалистичным аспектом его предложения было признание того, что на самом деле стало причиной недовольства южан — не забота о территориальных абстракциях или конституционных изысках, а скорее прагматичный страх, что продолжение пропаганды вопроса о рабстве приведет к восстанию рабов. «Непрерывная и ожесточенная агитация вопроса о рабстве на Севере в течение последней четверти века, — заявил президент, — в конце концов оказала своё пагубное влияние на рабов и внушила им смутные представления о свободе. Поэтому чувство безопасности вокруг семейного алтаря больше не существует. Чувство мира в доме уступило место опасениям восстания рабов… Если это ощущение внутренней опасности, реальное или мнимое, будет распространяться и усиливаться до тех пор, пока не охватит массы южан, то воссоединение станет неизбежным». [980]

Такая проницательность позволила Бьюкенену докопаться до самой сути секционной проблемы, но когда дело дошло до предложения средств защиты, он не смог предложить ничего нового, кроме более драматичной процедуры. По его словам, для предотвращения сецессии необходимо предпринять дальнейшие шаги, чтобы гарантировать возвращение беглых рабов и сделать рабство безопасным в штатах, где оно уже существовало, и на федеральных территориях. Эти гарантии могут быть лучше достигнуты путем внесения поправок в конституцию, чем обычным законодательством, поэтому следует созвать конституционный конвент.

Хотя Бьюкенен проявил государственную мудрость, понимая мотивы южан, и хотя он, возможно, лелеял практическую надежду, что созыв конституционного конвента нарушит график сецессионистов и тем самым даст юнионистам больше времени на организацию, его план был явно нереалистичным в некоторых других отношениях. Во-первых, то, что он рекомендовал, было не компромиссом, а принятием крайних требований пожирателей огня в отношении территорий; с точки зрения северян, это было скорее предложение о капитуляции, чем о переговорах. Кроме того, он утратил своё положение нейтрального арбитра, открыто встав на сторону Севера. По его словам, именно «длительное и яростное вмешательство северян в вопрос о рабстве в южных штатах» настраивало различные партии друг против друга. Кроме того, он тщетно пытался решить первостепенный юридический вопрос, связанный с угрозой воссоединения. Его вывод о том, что отделение не может быть ни законно осуществлено штатом, ни законно предотвращено федеральным правительством, хотя и аргументирован с большим умением, придает его аргументам схоластичность, которая значительно ослабляет их силу. «Редко, — заявил один редактор из Цинциннати, — мы знаем, чтобы столь сильные аргументы приводились к столь неубедительным и бессильным выводам». [981]