Чтение онлайн

— Благослови вас Господь! Мы хотели набрать картошки в разрушенном кафе, но там уже выставили охрану, — говорит она с явным ирландским акцентом, который звучит так, словно у нее во рту горячая слива. — Они сказали, что будут стрелять на поражение во всех, кто попытается хоть что-то взять с кухни. Мэр Шмиц издал такое распоряжение. — Ее голос дрожит. Давясь слезами, она добавляет: — А я просто хотела накормить своих детей.

— Это ужасно! — сочувственно восклицает Франческа.

— Они наверняка сделают исключение для детей, — отвечаю я. — Виноват огонь, а не его жертвы.

Но женщина качает головой:

— Они ввели военное положение

Франческа протягивает свою порцию молодому человеку, у которого такие же кучерявые каштановые волосы и закругленный подбородок, как у его сестры и матери.

— Вот, возьмите, пожалуйста. Мы не хотим, чтобы эта пища пропала.

Видно, что ему приходится сделать над собой усилие, чтобы взять у Франчески еду, и, несмотря на то что уже томно, и вижу, как сильно он покраснел

Что тяжелее — отдать свою порцию или принять эту, в общем-то, милостыню? Если бы меня мучил такой адский голод, я бы тут же проглотила все, что мне дают. Но для него — наверное, потому, что он мальчик — ответ на этот вопрос не так очевиден.

Франческа торопится обратно в наш лагерь.

— Когда войдет армия? Люди так страдают!

Я оглядываюсь: все заняты только одним делом — ищут еду или готовят ее.

— Я понимаю. Но не думаю, что мы можем хоть что-то изменить.

А что делала бы мама, будь она здесь? Она из кожи вон вылезла бы, но придумала бы, как накормить нас. Мы всегда жили довольно бедно, но никогда наши миски не были совсем пустыми. Если бы мама увидела, сколько здесь голодных людей, она кашеварила бы всю ночь и накормила каждого.

Вернувшись в лагерь, мы застаем Хэрри и Кэти за мытьем наших импровизированных вилок. Джорджина и Минни Мэй в это время сворачивают прочные листья в конусы, чтобы из них можно было пить. Это отличная идея: у нас только одна баночка на одиннадцать человек. Сестры из Бостона лежат тюленями. Одна из них зачитывает что-то из учебника по этикету. Страницы из первой главы их учебника уже выдраны. Осталось еще пятьдесят девять глав — так что по части туалета мы тут пару месяцев продержаться сможем.

Заходящее солнце окрасило небо в какой-то странный желто-пурпурный цвет, словно на западе уже день, а на востоке еще ночь. Удивительно, но даже в то время, когда все катится в тартарары, все еще есть место для первозданной красоты!

Франческа взбалтывает остывающую в котелке воду, в которой парились макароны:

— Бабушка Лучиана говорит, что в воде, в которой варились макароны, очень много питательных веществ.

Мы усаживаемся у большого костра и по очереди пьем эту воду, заполняя наши пустые желудки. Мимо проходят люди. Они заглядывают в наши котелки в поисках остатков еды. Мы предлагаем им воду из-под макарон, и все, кроме одного человека, с удовольствием отпивают пару глотков.

К нам подходят Хэрри и Кэти.

— То, что вы сделали, так благородно! — восхищается Кэти. — Так поступают только те, кого моя бабушка называет «аристократами духа».

— Им еда была еще нужнее, чем нам, — отвечаю я, хотя мой желудок тут же протестует.

Франческа передает мне полную ложку воды из-под макарон.

— Можно замочить рис. Он разбухнет за ночь, и утром у нас будет завтрак. Лучше, конечно, вымачивать его в молоке, но раз мы уже подоили корову и все выпили, то замочим просто в воде.

Я расплываюсь в улыбке:

— В Китае так делают блюдо под названием джук. Мы всегда ели его на завтрак, а иногда на обед или на ужин. Джек очень любил рис. Он опустошал свою миску со скоростью света. Мама часто называла его «моя бездонная миска». — Эти воспоминания снова вызывают во мне боль. Зато есть мне уже совсем не хочется

Возвращаю ложку Франческе, она берет ее и смотрит на меня. Глаза остальных девочек тоже устремлены в мою сторону. Только не сейчас…

— Мерси! — ласково говорит Франческа. — Ты, надеюсь, не станешь винить себя в том, что произошло? Ты уже ничем не могла помочь, это точно.

Она искренне сочувствует мне, но от этого только больнее. Она говорит правду, но ту самую правду, которую я не готова принять сейчас. И, возможно, не буду готова принять еще очень долго.

Когда умерла мать Тома, он готов был вцепиться в волосы каждому, кто начинал вздыхать по этому поводу. Он убивался по ней примерно год. И до сих пор ему тяжело говорить о матери. Я думаю, это оттого, что она действительно много значила для него. И еще я думаю, что это же случится и со мной: мне всегда будет тяжело говорить о матери и брате.

В небе загораются и начинают мерцать звезды. Они светят как ни в чем не бывало, словно все произошедшее было кошмарным сном или плохой шуткой и я вот-вот проснусь в нашей гостиной на улице Клэй-стрит и почувствую тонкий аромат помело. Но Вселенная никогда не шутит и вряд ли понимает шутки. Она всегда ужасно серьезна.

Сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони — пусть физическая боль прогонит или хотя бы уменьшит душевную. Но это не помогает. Моя жизнь круто изменилась, окончательно и бесповоротно. Мне остается только жить сегодняшним днем, ибо день завтрашний покрыт густым дымом и туманом.

Вспоминаю последнюю главу книги миссис Лоури, в которой она рассуждает о том, от чего может страдать хороший бизнес. Успех зависит не от внешних обстоятельств, а от того, как мы на них реагируем. А мама? Разве она не говорила своим горемыкам-клиентам, что человек не может запретить птицам летать над его головой, но может помешать им свить гнездо у него в волосах?

Если я хочу выжить — не только после землетрясения, — я должна идти, плыть, работать веслами и копать, но не стоять на месте!

Кэти осторожно трогает меня за колено:

— О чем ты задумалась. Мерси?

— О голоде. В парке полно голодных люден. Первую ночь они, конечно, как-то переживут. А что будет завтра, послезавтра? А через неделю?

— Думаешь, мы здесь так надолго? — с опаской спрашивает Хэрри (она впервые открыла рот после нападения пиявок).

— Надеюсь, нет. Но надо быть готовыми ко всему.

Белки глаз Франчески почти светятся на фоне бледной кожи.

— Так что ты предлагаешь? — спрашивает она.