Чтение онлайн

Тяжело было на сердце у Турина, ибо не знал он, какое еще зло подстерегает его семью, и боялся, что с Морвен и Ниэнор случилось недоброе; и много дней просидел он молча, размышляя о гибели Дома Хадора и людей Севера. Потом встал он и пошел к Тинголу; и нашел его с Мелиан восседающим под Хирилорн, гигантским буком Менегрота.

Тингол взглянул на Турина с изумлением, ибо внезапно вместо своего приемного сына увидел перед собой незнакомого чужого человека, высокого, темноволосого, с глубокими глазами на бледном лице. Тогда попросил Турин у Тингола кольчугу, меч и щит, и потребовал отдать ему Драконий Шлем Дор-ломина, и король дал ему все, что просил он, сказав:

–  Я дам тебе место среди моих витязей-меченосцев; ибо меч будет твоим оружием. И ты можешь, если хочешь, вместе с ними испытать свои силы в войне на границах.

Но Турин ответил:

–  Сердце зовет меня за пределы границ Дориата. Я более желаю напасть на Врага, чем охранять границы.

–  Тогда придется тебе отправиться одному, - сказал Тингол.
– Ибо я распоряжаюсь своим народом в войне с Ангбандом по своей воле, о Турин сын Хурина. Не стану я теперь посылать воинов Дориата за пределы своей страны; и не знаю я, когда настанет время сделать это.

–  Но ты, сын Морвен, можешь уйти, если хочешь, - сказала Мелиан.
– Завеса Мелиан не удерживает тех, кто явился сюда с нашего разрешения.

–  Разве что мудрый совет остановит тебя, - добавил Тингол.

–  Каков же твой совет, государь?
– спросил Турин.

–  Мужем и воином кажешься ты с виду, - ответил Тингол, - но ты не достиг еще расцвета сил. Когда это время настанет, быть может, и сможешь ты помочь своим родичам; но мало надежды, что один человек сможет сделать больше, чем помочь владыкам эльфов в борьбе с Черным Властелином, пока они еще в силах защищаться.

И сказал Турин:

–  Родич мой Берен сделал больше.

–  Не один, а с Лутиэн, - возразила Мелиан.
– Однако дерзок же ты, если осмеливаешься говорить так с отцом Лютиэн. Думается мне, Турин сын Морвен, что твоя судьба не столь высока, хотя сплетена она с судьбой народа эльфов, к добру то или к худу. Берегись самого себя, не то выйдет к худу.

Она помолчала, потом заговорила снова.

–  Ступай, приемный сын, - сказала она, - и послушайся совета короля. Но думается мне, что, достигнув зрелости, ненадолго задержишься ты у нас в Дориате. Вспоминай же в грядущие дни слова Мелиан, и будет то тебе ко благу: бойся и жара, и холода в сердце своем.

Тогда Турин поклонился владыкам и расстался с ними. И вскоре надел он Драконий Шлем, взял оружие, и ушел на северные границы, и присоединился к эльфам-воинам, что непрестанно сражались с орками и прочими прислужниками и тварями Моргота. И там, едва переступив порог отрочества, явил он свою отвагу и мужество; и, помня обиды своих родичей, был он впереди во всех схватках, и не единожды был ранен копьями, стрелами и оркскими ятаганами. Но судьба хранила его от смерти; и слух прошел по лесам и разнесся за пределы Дориата, что вновь появился Драконий Шлем Дор-ломина. Тогда дивились многие, говоря: "Неужто дух Хадора или Галдора Высокого восстал из мертвых? Или то воистину Хурин Хитлумский вырвался из бездны Ангбанда?"

В то время лишь один из хранителей границ Тингола был сильнее в бою, чем Турин, и то был Белег Куталион; и Белег с Турином были товарищами во всех опасностях, и вместе бродили по диким чащобам.

Так прошло три года. Все это время Турин редко бывал в чертогах Тингола; и не заботился он о своей внешности и одежде: ходил он нечесаный, и поверх кольчуги носил серый плащ, истрепанный непогодой. Но на третье лето, когда Турину исполнилось двадцать лет, случилось так, что, желая отдохнуть и отдать в починку оружие, однажды вечером пришел он внезапно в Менегрот и вошел в чертог. Тингола в тот день не было: он бродил по зеленым лесам вместе с Мелиан, как то было у него в обычае об эту пору. Турин сел на первое попавшееся сиденье, ибо он устал с дороги и был в задумчивости; но, на беду, сел он за стол, где помещались самые знатные в королевстве, и на то самое место, где обычно сидел Саэрос. Саэрос пришел позднее, и разгневался на Турина, решив, что тот сделал это нарочно, из гордости, и чтобы оскорбить его, Саэроса; а когда Саэрос заметил, что сидящие рядом с Турином не только не упрекают юношу, но, напротив, рады ему, гнев его отнюдь не уменьшился.

Однако для начала Саэрос сделал вид, что тоже рад Турину, и сел на другое место, напротив.

–  Нечасто хранитель границ жалует нас своим посещением, - сказал он, - и я с радостью уступаю ему свое место ради того, чтобы побеседовать с ним.

И он заговорил с Турином, расспрашивая его о том, что нового на границах, и о деяниях его в глуши; но, хотя речи его казались любезными, в голосе явственно звучала насмешка. Тогда устал Турин, и, оглядевшись, познал горечь изгнания; и, хотя вокруг сиял свет и звучал смех, как всегда в эльфийских чертогах, мысли Турина обратились к Белегу и к их лесной жизни, а потом перенеслись к Морвен и отцовскому дому в Дор-ломине; и нахмурился он, ибо мрачны были его мысли, и ничего не отвечал Саэросу. Саэрос же, решив, что Турин хмурится из-за него, не сдержал гнева и, достав золотой гребень, бросил его через стол Турину, сказав:

–  Послушай, человек из Хитлума, ты, конечно, пришел сюда в спешке, так что простительно, что ты явился в драном плаще; но зачем же волосы у тебя спутаны, как куст терновника? Открой-ка уши - может, тогда тебе будет слышнее, что тебе говорят.

Турин ничего не сказал, лишь глянул на Саэроса, и темные глаза его блеснули огнем. Но Саэрос не поостерегся, и презрительно взглянул на Турина, и сказал во всеуслышание:

–  Если люди Хитлума так дики и мрачны, каковы же женщины в той земле? Должно быть, носятся они по лесам, как олени, одетые лишь собственными волосами.

Тогда Турин схватил рог для вина и швырнул его в лицо Саэросу, и тот упал навзничь и сильно ушибся; Турин же выхватил меч, и хотел броситься на него, но Маблунг Охотник, сидевший рядом, удержал его. Саэрос встал, сплюнул кровью на стол и проговорил разбитыми губами:

–  Долго ли будем мы терпеть этого лесного дикаря? Кто здесь владыка нынче вечером? Закон короля суров к тем, кто ранит его вассалов под крышей чертогов; тех же, кто обнажает здесь меч, ожидает по меньшей мере изгнание. Не будь мы в чертогах, уж я бы тебе, Дикарь, ответил!

Но Турин, увидев кровь на столе, мгновенно остыл; он высвободился из рук Маблунга и вышел без единого слова.

И сказал Маблунг Саэросу:

–  Какая муха тебя укусила? Ты сам повинен в своем несчастье; и, быть может, закон короля сочтет разбитую губу достойным возмещением за насмешки.

–  Если этот щенок обиделся, - огрызнулся Саэрос, - пусть пожалуется королю. А обнажать здесь мечи запрещено, под любым предлогом. Если он меня тронет где-нибудь в другом месте, я его убью.

–  А вот я не так уверен в этом, - заметил Маблунг.
– Но, кто бы из вас ни погиб, все равно это будет злым делом, более подобающим Ангбанду, нежели Дориату, и смерть эта принесет новое зло. Воистину, кажется мне, что Сегодня коснулась нас Северная Тень. Берегись, Саэрос сын Итильбора, как бы в гордыне своей не сыграть на руку Морготу. Вспомни, ты ведь из эльдаров.

–  Я этого не забываю, - ответил Саэрос; но гнева своего он не оставил, и всю ночь лелеял свою злобу, раздувая обиду.

Утром, когда Турин уходил из Менегрота, возвращаясь на северные границы, Саэрос подкараулил юношу, и напал сзади с обнаженным мечом и со щитом. Но Турин в лесах привык к бдительности, и успел заметить его углом глаза, и, отскочив, выхватил меч и бросился на врага.

–  О Морвен, - вскричал он, - теперь-то насмешник поплатится за то, что посмеялся над тобой!

Он разрубил щит Саэроса, и они обменялись несколькими быстрыми ударами. Но Турин прошел суровую выучку, и был не менее ловок, чем любой эльф, и притом гораздо сильнее. Он быстро одолел Саэроса, ранил его в правую руку, и тот оказался во власти Турина. Турин наступил на меч, который выронил Саэрос.