Чтение онлайн

— Дорогая моя, — говорила мистрисъ Ламль хозяйк дома, — я просто оживаю, видя моего Альфреда въ такой задушевной бесд съ мистеромъ Боффиномъ. Имъ какъ будто самой судьбой было предназначено подружиться. Эта простота въ соединеніи съ силой воли, эта природная сметка въ соединеніи съ мягкостью и привтливостью, — все это отличительныя черты обоихъ.

Это было сказано громко и доставило случай мистеру Ламлю, подходившему въ эту минуту къ столу вмст съ хозяиномъ, съ которымъ онъ передъ тмъ стоялъ у окна, поддержать свою любимую и глубоко чтимую супругу.

— Милая моя Софронія, твоя черезчуръ пристрастная оцнка скромныхъ достоинствъ твоего мужа… — началъ было этотъ джентльменъ.

— Нтъ, нтъ, не говори, Альфредъ! Совсмъ не пристрастная! — перебила его нжно жена.

— Ну хорошо, дитя мое, мы скажемъ такъ: твой благосклонный отзывъ о твоемъ муж… Ты ничего не имешь, дорогая, противъ такой формулировки?

— Что за вопросъ, Альфредъ!

— Такъ вотъ, твой благосклонный отзывъ, мой другъ, не воздаетъ всего должнаго мистеру Боффину и преувеличенъ по отношенію ко мн.

— На первое обвиненіе я отвчу: виновна. Но что касается второго, — нтъ! Ахъ нтъ!

— Твой отзывъ, Софронія, продолжалъ мистеръ Ламль, воспаряя на высоту истиннаго величія души, — не воздаетъ всего должнаго мистеру Боффину потому, что онъ низводитъ мистера Боффина на одинъ уровень съ моей смиренной особой, и онъ преувеличенъ по отношенію ко мн потому, что возноситъ меня на уровень мистера Боффина. У мистера Боффина столько кротости и такое долготерпніе, какими я ужь никакъ не могу похвалиться. Глядя на мистера Боффина снизу вверхъ, я считаю его слишкомъ великодушнымъ, слишкомъ всепрощающимъ и сострадательнымъ къ людямъ недостойнымъ и неблагодарнымъ. Я лично отнюдь не могу претендовать на столь благородныя чувства. Напротивъ, во мн кипитъ негодованіе, когда я вижу ихъ въ другомъ.

— Альфредъ!

— Да, дорогая, во мн кипитъ негодованіе противъ тхъ недостойныхъ людей, и у меня невольно рождается протестующее желаніе стать между ними и мистеромъ Боффиномъ. А почему? — Потому, что я, по своей низшей натур, боле суетный и мене деликатный человкъ. Не отличаясь великодушіемъ мистера Боффина, я сильне его самого чувствую его обиды и сознаю себя боле способнымъ дать отпоръ обидчикамъ.

Мистрисъ Ламль замтила, что въ это утро было трудновато вызвать супруговъ Боффинъ на пріятный разговоръ. Имъ было брошено уже нсколько приманокъ, но ни тотъ, ни другая не проронили до сихъ поръ ни слова. Она, мистрисъ Ламль, и супругъ ея разливались ркой, говорили съ чувствомъ и, кажется, убдительно, но говорили одни. Допуская даже, что милые старички были слишкомъ растроганы тмъ, что слышали, все-таки желательно удостовриться въ этомъ, тмъ боле, что разговоръ все время довольно настойчиво возвращался къ одному изъ нихъ, и, можетъ быть, милые старички были слишкомъ застнчивы или не находчивы, чтобы принять надлежащее участіе въ обсужденіи предложенной темы. Въ такомъ случа оставалось только взять ихъ за голову и втянуть въ разговоръ.

Поэтому мистрисъ Ламль, обращаясь къ нимъ обоимъ, спросила съ невиннйшимъ видомъ:

— Говоря такъ, не сознается ли мой мужъ этимъ самымъ, что онъ забываетъ свои собственныя затрудненія въ своей преданности и въ своемъ горячемъ желаніи быть полезнымъ другому человку? И не значитъ ли это, что у него у самого великодушная натура? Я въ логик слаба, но скажите, мистеръ Боффинъ, и вы, мистрисъ Боффинъ, разв это не такъ?

Но и на это ни мистеръ Боффинъ ни его жена не откликнулись ни словечкомъ. Онъ сидлъ, не подымая глазъ отъ тарелки, и кушалъ свою ветчину, а она смущенно смотрла на чайникъ. Невинное воззваніе мистрисъ Ламль было брошено на воздухъ и смшалось съ паромъ отъ кипящаго чая. Поглядвъ на него, потомъ на нее, мистрисъ Ламль чуть замтно приподняла брови, какъ будто спрашивая мужа: «Кажется мн только или здсь изъ самомъ дл что-то не ладно?»

Мистеръ Ламль, которому уже во многихъ случаяхъ жизни съ успхомъ служила его обширная крахмальная грудь, постарался выпятить ее какъ можно больше и, улыбаясь, возразилъ своей супруг:

— Милая моя Софронія, смотри, какъ бы мистеръ и мистрисъ Боффинъ не напомнили теб старой пословицы: гречневая каша сама себя хвалитъ.

— Отчего же, Альфредъ? Не оттого ли, что мы съ тобой — мужъ и жена, и что, отдавая теб должное, я тмъ самымъ хвалю и себя?

— Не то, дорогая. Но когда ты хвалишь меня за мои чувства къ мистеру Боффину, ты забываешь, что въ такихъ же точно чувствахъ ты сама сознавалась мн по отношенію къ мистрисъ Боффинъ. Вспомни-ка хорошенько.

— Этотъ законникъ совсмъ загоняетъ меня, — весело шепнула мистрисъ Ламль, нагибаясь къ мистрисъ Боффинъ. — Боюсь, что мн придется сознаться въ своемъ пораженіи, потому что онъ говоритъ сущую правду.

Вокругъ носа мистера Ламля начали проступать блыя пятна, когда онъ увидлъ, что въ отвтъ на эти слова мистрисъ Боффинъ, съ сконфуженной улыбкой (если можно было назвать это улыбкой), только на секунду подняла глаза отъ чайника и сейчасъ же снова опустила ихъ.

— Ты, стало быть, признаешь себя виновной, Софронія? — спросилъ онъ шутливо.

— Право, мн, кажется одно: прибгнуть къ защит суда, — отвчала мистрисъ Ламль все еще весело. — Обязана я отвчать на этотъ вопросъ, милордъ?

Это относилось къ мистеру Боффину.

— Можете не отвчать, если не желаете, сударыня, — былъ спокойный отвтъ. — Это совершенно не важно.

Онъ не былъ грубъ, но что-то очень серьезенъ, и въ словахъ его чувствовалось сдержанное неудовольствіе, какъ будто ему не нравился тонъ разговора.

Мистрисъ Ламль снова приподняла брови, требуя инструкцій у супруга. И онъ отвтилъ ей легкимъ кивкомъ, говорившимъ: «Попробуйте еще».

— Чтобы снять съ себя всякое подозрніе въ самохвальств, я должна разсказать вамъ, моя дорогая, какъ было дло, — снова заговорила мистрисъ Ламль игривымъ тономъ, обращаясь къ мистрисъ Боффинъ.

— Нтъ, ужъ пожалуйста не разсказывайте, — вмшался мистеръ Боффинъ.

Мистрисъ Ламль, смясь, повернулась къ нему:

— Судъ запрещаетъ?

— Да, сударыня, судъ запрещаетъ (если я — судъ). И запрещаетъ по двумъ причинамъ. Во-первыхъ, потому, что считаетъ нечестнымъ позволить вамъ продолжать, а во-вторыхъ — потому, что это будетъ непріятно моей милой старушк.

Тонъ мистрисъ Ламль замтно измнился и, хотя не переставъ еще окончательно быть заискивающимъ, уже имлъ въ себ что-то вызывающее, напоминавшее ея повеленіе у мистера Твемло, когда она сказала:

— Почему же судъ считаетъ нечестнымъ позволить мн продолжать?

— Потому, — отвчалъ мистеръ Боффинъ, успокоительно кивая головой, какъ будто говорилъ: «Мы постараемся судить не слишкомъ строго», — потому, что все это были бы пустыя слова. И кром того, моей старушк не по себ, значитъ, на это есть причина. Я вижу, что ей не по себ, и знаю причину… Вы кончили завтракать, сударыня?

Мистрисъ Ламль, ршительно переходя въ вызывающій тонъ, отодвинула свою тарелку, взглянула на мужа и засмялась, но уже далеко не весело.

— А вы, сэръ, позавтракали? — спросилъ мистеръ Боффинъ Ламля.

— Благодарю, — отвчалъ тотъ, показывая вс свои зубы. — Если мистрисъ Боффинъ позволитъ, я выпью еще чашку чаю.

Онъ пролилъ немного чаю на свою крахмальную грудь, которая должна была произвести такъ много и произвела такъ мало эффекта, но, говоря вообще, выпилъ его не безъ достоинства, хотя то выступавшія, то пропадавшія вокругъ его носа блыя пятна были теперь такой величины, точно кожу въ этихъ мстахъ нажимали чайной ложкой.