Чтение онлайн

Все это говорилось вперемежку со слезами и съ торопливыми поисками въ маленькомъ ридикюл.

— Что вы ищете, моя милая? — спросилъ мистеръ Боффинъ, подходя къ ней.

— Тутъ очень немного, — продолжала, не слушая, Джорджіана, — потому что мама смотритъ на меня, какъ на маленькую (ахъ, какъ я хотла бы и вправду быть маленькой!). Но я почти ничего не тратила, Софронія, и у меня накопилось около пятнадцати фунтовъ. Три пятифунтовыхъ билета, мн кажется, все-таки лучше, чмъ ничего, хоть это мало, очень мало, я знаю… Ну вотъ, нашла, слава Богу!.. Ахъ, Боже мой, теперь другое пропало! Куда жъ оно длось?.. Ахъ нтъ, не пропало, вотъ оно!

И, продолжая рыдать и шарить въ ридикюл, она вытащила оттуда ожерелье.

— Мама говоритъ, что золотыя вещи совсмъ не нужны дтямъ, поэтому у меня нтъ никакихъ драгоцнностей. Но моя тетка Гоукинсонъ была, должно быть, другого мннія, потому что она мн оставила вотъ это ожерелье, хотя я всегда находила, что она могла бы съ такою же пользой зарыть его въ землю, такъ какъ оно всегда лежитъ въ своей ват съ тхъ поръ, какъ его принесли отъ ювелира. Но дло не въ томъ… Вотъ оно! Я рада, что оно наконецъ пригодится: вы продадите его, моя дорогая, и купите себ что-нибудь.

— Дайте все это мн,- сказалъ мистеръ Боффинъ, тихонько отбирая у нея ожерелье и деньги. — Я позабочусь, чтобы все было сдлано какъ слдуетъ.

— Разв вы такой близкій другъ Софроніи, мистеръ Боффинъ? Я и не знала! — воскликнула Джорджіана. — О, какъ вы добры!.. Постойте: я еще что-то хотла сказать, но у меня выскочило изъ головы… Ахъ, нтъ, вспомнила! Вотъ что. Въ день моего совершеннолтія ко мн перейдетъ состояніе моей бабушки, мистеръ Боффинъ. Эти деньги будутъ мои, совсмъ мои, и никто — ни папа, ни мама не будутъ имть надъ ними никакихъ правъ. И вотъ, часть этихъ денегъ я хочу какъ-нибудь передать Софроніи и Альфреду, какъ это тамъ длается по закону: я подпишу, что тамъ надо, и пусть по этой бумаг кто-нибудь выдастъ имъ что-нибудь. Я хочу дать имъ много, столько, чтобъ они могли совсмъ поправить свои дла. Вы такой другъ Софроніи, мистеръ Боффинъ; вы не откажетесь устроить это для меня?

— Нтъ, нтъ, мы все устроимъ, не безпокойтесь, — сказалъ мистеръ Боффинъ.

— О, благодарю васъ, благодарю! Какъ только понадобится, вы пришлите ко мн горничную съ запиской: ужъ я какъ-нибудь вырвусь изъ дому и подпишу — хоть гд-нибудь въ кондитерской или на сквер, если мн принесутъ туда чернила и бумагу… Однако что жъ это я! Мн надо бжать, а то папа и мама догадаются… Милая, дорогая Софронія, прощайте, прощайте!

Бдная простодушная двушка нжно обняла мистрисъ Ламль, а потомъ протянула руку мистеру Ламлю.

— Прощайте, дорогой мистеръ Ламль… то есть, Альфредъ, я хотла сказать. Надюсь, посл сегодняшняго дня вы больше не будете думать, что я отвернулась отъ васъ и Софроніи изъ-за того, что вы лишились своего положенія въ свт… Ахъ, Господи! я такъ наплакала себ глаза, что мама наврное спроситъ, что со мной… Охъ, кто-нибудь, сведите меня внизъ ради Бога!

Мистеръ Боффинъ свелъ ее внизъ, усадилъ въ экипажъ, и видлъ, какъ ее повезли, такую худенькую и безпомощную, совсмъ исчезавшую подъ широкимъ фартукомъ желтаго фаэтона, изъ-за котораго выглядывали только ея бдные заплаканные глазки, точно глазки наказаннаго ребенка, который въ припадк горя и раскаянія, жалобно выглядываетъ изъ своего угла, куда его поставили за какой-нибудь дтскій проступокъ.

Вернувшись въ столовую, мистеръ Боффинъ увидлъ, что мистрисъ Ламль все еще стоитъ по одну сторону стола, а мистеръ Ламль по другую.

— Я позабочусь, — сказалъ онъ, показывая имъ билеты и ожерелье, — чтобъ все это было возвращено по принадлежности.

Мистрисъ Ламль взяла съ углового столика свой зонтикъ и теперь обводила имъ узоръ на скатерти обденнаго стола, какъ незадолго передъ тмъ обводила на обояхъ стны въ квартир мистера Твемло.

— Надюсь, вы не скажете ей правды, мистеръ Боффинъ? — проговорила она, поворачивая къ нему голову, но не подымая глазъ.

— Нтъ, не скажу, — отвчалъ мистеръ Боффинъ.

— Я разумю насчетъ того, чего стоитъ ея другъ, — пояснила она ровнымъ голосомъ, упирая на послднее слово.

— Нтъ, — повторилъ онъ. — Я только намекну ея родителямъ, что за ней слдуетъ немножко присматривать, но больше ничего имъ не скажу.

— Мистеръ Боффинъ! Мистеръ Боффинъ! — заговорила Софронія, продолжая чертить съ особенной старательностью. — Мн кажется, на свт не много людей, которые на вашемъ мст отнеслись бы ко мн такъ бережно, съ такимъ вниманіемъ, какъ вы. Желаете вы принять мою благодарность?

— Благодарность всегда можно принять, — сказала съ обычнымъ своимъ добродушіемъ мистриссъ Боффинъ.

— Въ такомъ случа благодарю васъ обоихъ.

— Софронія, вы, кажется, расчувствовались, моя милая? — спросилъ насмшливо ея супругъ.

— Полноте, сэръ! — перебилъ его мистеръ Боффинъ. — Хорошо думать о другомъ — вещь совсмъ не плохая. Не плохо и то, когда другой хорошо думаетъ о теб. Мистрисъ Ламль ничего не потеряетъ, заслуживъ чье-нибудь доброе мнніе.

— Премного обязанъ. Но я обращался съ вопросомъ къ мистрисъ Ламль.

Она все чертила по скатерти съ мрачнымъ, неподвижнымъ лицомъ, и не отвтила ему.

— А спросилъ я потому, — продолжалъ Альфредъ, — что я и самъ склоненъ расчувствоваться, видя, какъ вы присваиваете чужія деньги и вещи, мистеръ Боффинъ. Наша Джорджіаночка врно сказала, что три пятифунтовые билеты лучше, чмъ ничего, и если продать ожерелье, то на вырученныя деньги можно купить кое что.

— Да, если продать, — добавилъ мистеръ Боффинъ, пряча ожерелье въ карманъ.

Альфредъ слдилъ за нимъ глазами и такимъ же жаднымъ взглядомъ проводилъ билеты, которые тоже исчезли въ жилетномъ карман мистера Боффина. Потомъ онъ, не то съ раздраженіемъ, не то съ насмшкой, посмотрлъ на свою супругу. Она все чертила на стол, но пока она чертила, въ ней совершалась борьба, и эта борьба нашла себ выраженіе: кончикъ ея зонтика привелъ по скатерти нсколько глубокихъ послднихъ штриховъ, и изъ глазъ ея упало нсколько слезинокъ.

— Чортъ бы побралъ эту женщину! Она и въ самомъ дл расчувствовалась! — вскрикнулъ Ламль.

Она отошла къ окну, ежась подъ его гнвнымъ взглядомъ, съ минуту постояла тамъ, глядя на улицу, и повернулась къ нему совершенно спокойная.

— До сихъ поръ вы не имли причинъ жаловаться на мою сентиментальность, Альфредъ; не будете имть ихъ и въ будущемъ. Не обращайте на меня вниманія… Мы, вроятно, скоро удемъ заграницу на заработанныя деньги?

— Да, скоро удемъ, вы это сами знаете. Вы знаете, что намъ надо ухать.

— Я не возьму съ собой своей сентиментальности, будьте покойны. Впрочемъ меня, все равно, скоро отучили бы отъ нея. Но вся она цликомъ останется здсь… Да уже и осталась… Вы готовы, Альфредъ?

— Какого же черта я ждалъ, Софронія, какъ не васъ?

— Ну такъ идемъ. Я очень жалю, что изъ-за меня задержалось наше великолпное отбытіе изъ этого дома.

Она вышла, и онъ послдовалъ за ней. Мистеръ и мистрисъ Боффинъ были настолько любопытны, что, тихонько приподнявъ штору, смотрли, какъ они пошли по длинной улиц, удаляясь отъ дома. Они шли подъ руку дружной, солидной четой, но повидимому не разговаривали другъ съ другомъ. Было бы, можетъ быть, слишкомъ смло предположить, что подъ этимъ солиднымъ семейственнымъ видомъ скрывается нчто въ род стыда двухъ мошенниковъ, скованныхъ вмст невидимыми кандалами; но ничуть не слишкомъ смло утверждать, что они до смерти надоли другъ другу, что они были противны сами себ и что имъ опротивло все на свт.