Чтение онлайн

Гурьев увидел, как по лицу камердинера покатились слёзы.

– Восемь лет, - прошептал Джарвис, и руки его, держащие поднос, крупно задрожали.
– Восемь лет я не слышал, как поёт миледи. Сэр. Вы волшебник, сэр…

Он вдруг выронил поднос и с размаху прижал руки к лицу - словно ударил себя.

– Джарвис, - растерянно пробормотал Гурьев.
– Джарвис, прекратите. Вы с ума сошли. Если миледи сейчас выйдет…

Он стремительно обернулся и увидел Тэдди, стоящего в проёме выходящей прямо в сад двери. Глаза мальчика, широко распахнутые, были полны слёз, а подбородок дрожал. Гурьев кивнул и раскинул руки. Тэдди, как маленькая ракета, врезался в него и затих, спрятав лицо у Гурьева на животе. Он обнял мальчика за плечи, погладил, потом легонько встряхнул:

– Ничего, Тэдди. Ничего, малыш. Всё хорошо. Всё будет хорошо, вот увидишь.

На какой-то миг он и сам, кажется, поверил в это.

Лондон. Июнь 1934 г.

К концу месяца отряд был окончательно сформирован. Не сказать, чтобы это не стоило Осоргину усилий. Стоило, да ещё каких. Гурьеву он поверил, и практически сразу. Но, когда случилось это несчастье с… Как относиться к Рэйчел, Осоргин, по правде говоря, не знал, - все известные определения и слова, вроде "пассия", "подруга", "возлюбленная", к этому случаю не подходили, чувствовал Осоргин, натурально печёнкой чувствовал, - что-то неизмеримо более серьёзное за их отношениями стояло, чем "мальчик девочку любил". Словом, когда случилось несчастье, Осоргин испугался. Потому что над такими случайностями не властен человек. Бывало, что и по куда более пустячным поводам расстраивались куда менее значительные замыслы. Вот только не про Гурьева были такие штуки, кажется. Я в его годы точно с катушек бы съехал, подумал Осоргин. А он… Папироску выкурил - и вперёд! И всё равно - непонятно. Не то, чтобы кавторанг чертей испугался. Несмотря на то, что никаких сомнений в рассказе Гурьева он никогда не испытывал, что-то мешало ему осознать и представить события во всей их полноте. И потому опасения его по поводу колдовства и демонов были скорее умозрительными, чем реальными.

А Гурьев вёл себя так, словно и не случилось ничего из ряда вон выходящего. Встречался с кандидатами, для чего арендовал соответствующее помещение, состоявшее из приёмной и двух кабинетов, один из которых занимал сам, а второй предоставил в распоряжение Осоргина. Никаких барышень-машинисток - учёт Гурьев вёл самостоятельно. В день он встречался не более, чем с пятью-шестью претендентами, предварительно отобранными моряком, после чего немедленно сообщал свой вердикт. Отвергнутым кандидатам вручалось соответствующее вознаграждение. Честное слово не распространяться о смысле и содержании беседы, а также весьма приличная сумма в полновесной британской валюте, как нельзя лучше способствовали сговорчивости людей, чьё материальное положение и состояние бумаг отнюдь не внушали им самим оптимизма. Что Гурьева радовало - из отобранных Осоргиным он не признал годными лишь четверых. Можно было считать, что капитан справился с задачей кадровика блестяще.

Люди выходили от Гурьева такими, словно у них крылья за плечами выросли в одночасье. Осоргин и радовался, и поражался до глубины души, сознавая, что на него самого Гурьев действовал именно таким образом, и совершенно не понимая, как ему это удаётся. Секрет же Гурьевского обаяния и почти - именно почти - гипнотического воздействия открывался просто. Начав учиться этому ещё под руководством Мишимы и доведя искусство настройки на мимику, жестикуляцию и интонацию собеседника почти до совершенства у Накадзимы, Гурьев таким "притворством" сравнительно легко завоёвывал сторонников. Ему вовсе не требовалось во время первой же беседы раскрывать все карты или преодолевать инстинктивное недоверие, сопротивление, а то и общее разочарование в жизни. И если он видел, что так подстроиться под сидящего перед ним человека не удаётся, Гурьев такого кандидата неизбежно отсеивал. На мужчин подобный приём действовал безотказно. Правда, с женщинами всё обстояло несколько по-иному.

Иногда, впрочем, он менял тактику, хотя расчёт при этом оставался. С определённым психотипом можно - и нужно было - действовать в несколько ином ключе. Гурьев переставал подстраиваться под собеседника и отвлекать. Наоборот, сосредотачивал внимание на себе и своих словах, предельно, можно сказать, сосредотачивал. В этом случае в силу вступал иной механизм - внешние данные Гурьева в сочетании с абсолютной убеждённостью в своей правоте. Но убеждённость не фанатика, а уверенность и сила Хранителя. Из таких - сразу, без длительной подготовки - получались его главные сторонники. И таких он тоже научился уже видеть.

Перед тем, как закрыть "контору", Гурьев выдал Осоргину очередную порцию денежного довольствия и сказал:

– Соберите всех, кто ещё остался в Лондоне, и поезжайте в Мероув Парк. Распорядитесь насчёт размещения и пропитания. Прислуга имеет соответствующие инструкции. Да, и, пожалуйста, ничему не удивляйтесь. Договорились?

– После разумного беркута и бесов в хороводе вряд ли меня можно удивить ещё чем-нибудь, - криво усмехнулся Осоргин.

– Ну, вот только не нужно этого нездорового мистицизма, Вадим Викентьевич. А поводов для удивления хватит, вы, главное, не поддавайтесь.

– Слушаюсь.

– Завтра в восемнадцать ноль-ноль - торжественный обед по случаю начала занятий.

– Открытие Кадетского корпуса, - кивнул моряк.

– Так точно, господин капитан. И через два месяца это будет самая маленькая и самая могучая армия в мире.

– Вы сумасшедший, Яков Кириллыч.

– Знаете, сколько людей уже сообщили мне об этом?
– отчаянно улыбнулся Гурьев.
– Вам не повезло очутиться даже в первой сотне.

– А вы?

– Мне ещё предстоит парочка мероприятий в городе, а потом я подъеду. Самостоятельно. Вы не утруждайтесь, ваша карьера личного шофёра давно и благополучно завершилась. Что-нибудь ещё? Говорите, говорите.

– Есть ещё один человек.

– Кто?

– Генерал Матюшин.

– Какой Матюшин?!
– Гурьев даже не задумался скрыть удивление.
– Матюшин?! Он… в Лондоне?! Постойте, Вадим Викентьевич. Ему полагается быть в Сербии, кажется?

– А вы откуда знаете?!
– пришла очередь Осоргина задирать брови.

– Да уж знаю, - Гурьев нахмурился.
– Вот как. Я не знал, что он здесь.

– Яков Кириллович, это, собственно… А, всё равно…

– Я вас внимательно, господин капитан, - прищурился Гурьев.

– Ну… Я, одним словом, рискнул, что называется. В свете возникающих перспектив, и так далее… Отбил телеграмму и выслал денег на дорогу.

– Вот уж кого я никак не рассчитывал заполучить, - Гурьев посмотрел на Осоргина и улыбнулся.
– Ну, Вадим Викентьевич! Похоже, я в вас не ошибся.

– То есть… вы не возражаете?

– Я-то не возражаю, - Гурьев сел, сложил руки в замок и подпёр ими подбородок.
– Как мне отношения с генералом и гением разведки строить прикажете? Боже ты мой. Матюшин, подумать только!

– Николай Саулович - человек выдающихся достоинств и выдающейся же скромности. Никаких эксцессов не будет. Слово офицера.

– Я и без вас знаю, что эксцессов не будет, - проворчал Гурьев.
– Я ведь совсем о другом говорю. Ладно. Потом. Где он?

– Я…

– Сняли ему комнату в меблирашках. Вадим Викентьевич, а ведь это гафф.

– Яков Кириллыч, да побойтесь Бога. Я ведь головой рисковал, его сюда вызывая. Это с одной стороны… А с другой…

– Рефлексии оставьте пока, - вкрадчиво произнёс Гурьев.
– Так уж прямо и головой. Давно?

– Третьего дня.

– Я даже понимаю, почему вы молчали, - кивнул Гурьев.
– Хотя извинить вас за это, Бог свидетель, не готов. Это вот и называется - эксцесс исполнителя.

– Виноват, - буркнул Осоргин.

– Да нет. Пожалуй, это я виноват. Виноват, что дал повод подумать, будто наше дело может потерпеть. Не может. Что бы ни происходило в моей личной жизни. Понимаете, Вадим Викентьевич?

– Так точно.

– Ну и превосходно. Немедленно к нему. Кстати. Сколько же ему лет?