Наследники Шамаша. Рассвет над пеплом
Шрифт:
Всё было сделано так быстро, что Акил не успел отвернуться — теперь он никогда не забудет горестную ярость герцога, его ловкие решительные выпады, его непоколебимость при вынесении смертного приговора — он отчетливо видел отскочившую голову, слышал громкий мучительный вопль пленника за мгновение до смерти и глухой стук тела о землю.
Герцог Атии Гаральд Алистер Праций, убитый горем отец, принялся за остальных пленников, вороша согнутыми от горя и злобы ногами прах и пепел, оставшийся от убитых в этой зверской битве.
Глава 9. Aннабский рассвет
«Я, Марк Вальдеборг, клянусь любить тебя, Ишмерай Алистер Праций, всё то время, что мне отпущено, ибо смерть — лишь продолжение жизни вечной…»
Раннее солнце объяло холодным сиянием маленькую тихую церковь. Небольшие витражные окна заблестели драгоценными переливами разноцветных стекол. И своды церквушки осветились мягким сверканием утра.
Ишмерай стояла на коленях, покрывая себя крестным знамением, шепча молитвы, не чувствуя боли в ногах от того положения, которого она не меняла уже несколько часов.
Беседа с Марцеллом и сон о Марке растерзали её так, что она более не могла подняться. Она думала только о своей боли, тоске и страшном желании уйти в небытие, покойное, безболезненное. Она была одна в этом огромном мире, где люди сжигали других людей за то, чего те не совершали.
Ишмерай всегда плохо представляла себя без Марка. Ещё в Сильване ей казалось, что даже если жизнь разведёт их по разным дорогам, если он женится на другой, а она выйдет замуж за другого, они никогда не забудут друг о друге, они буду дружить и существовать рядом, будут советоваться друг с другом и часто видеться. Теперь Ишмерай осталась одна. И не верила ни во что, кроме смерти и погребальных молитв по Марку и своей трусливой душе.
Перестав дрожать, она успокоила надломленный дух скорбным смирением, сложила ладошки у груди и прошептала, обратив опустошённый взгляд к сияющим сводам церкви:
— Ты поклялся мне в вечной любви тогда, на вершине мира. Я же не смогла высказать тебе всего, что желала. Я испугалась своих чувств, твоих чувств, нашего счастья, которое разрывало мое сердце. Теперь впереди у меня вся Вечность, чтобы помнить тебя и хранить в сердце свою любовь … Я, Ишмерай Алистер Праций, клянусь любить тебя, Марк Вальдеборг, всё то время, что мне отпущено, и много дольше, ибо смерть — лишь продолжение жизни вечной. Да будет свидетелем мне Вечность…И ты, Господи, и ты тоже был свидетелем! — приглушенно воскликнула Ишмерай, трясясь, сжимая кольцо и воздевая ладони к сводам церкви. — Ты знал, как люблю я его! Ты забрал его! И Марцелла тоже!»
Медленно уходил февраль, обрушившийся на город слякотью, ледяным ветром и прохладным солнцем, которое пробивалось сквозь холод зимы, давая дорогу долгожданной весне. Стало теплее, и люди начали больше улыбаться. В этом царстве всеобщего пробуждения Ишмерай чувствовала себя лишней и мёртвой, не способной ни к жизни, ни к радости.
Когда Ишмерай вернулась в дом Вайнхольдов, она услышала оживлённый голос Марты Вайнхольд, добрый покрякивающий смех Ханса Вайнхольда и тихое низкое повествование Адлара Бернхарда. Отличный слух ожидающей своего учителя Мэйды уловил шелест входной двери, и девочка в крайнем возбуждении выбежала в коридор, пропищав на весь дом:
— Миррина Камош! Ах, где же вы были?! Мы вас так долго ждем!
— Альжбета… — тихо произнёс господин Бернхард, выйдя к ней. — Вы совсем замерзли. Обогрейтесь у камина. И, похоже, вы больны.
— Альжбета, на тебе нет лица! — воскликнул господин Вайнхольд, затягивая её в гостиную.
Ей казалось, что её тянут в болото черноты и погибели. Ей стало трудно дышать.
В гостиной сидел Александр. Он поднялся ей навстречу, что-то пробормотал, но Ишмерай не услышала что. Её не интересовало, что говорит Элиас Садеган. Ей мог помочь только Александр Сагдиард.
Мэйда усадила её на диван ближе к камину, Лейлин принесла шаль, Адлар Бернхард бережно укутал её, но Ишмерай становилось все хуже от этой заботы. Она душила её, она себя сама душила и была сама себе в тягость.
Девушка закрыла глаза, и ею завладело мертвое оцепенение. Жужжание суетливых голосов слилось с мрачным шипением Кунабулы, которое добиралось до её сердца и медленно сжимало его, причиняя невыносимые муки.
«Ты клялась, что присягнешь мне… — услышала Ишмерай тёмный голос, не похожий ни на мужской, ни на женский. Бесплотный, мертвый голос проклятого камня, навек застывшего в небытии, навек в нем погребенного. Калиго? Или Нергал? — А клятвы, данные богу, нерушимы… Иначе тебя ждет смерть тех, кого ты любишь больше всего… Собственная смерть — ничто по сравнению со смертью тех, кто дорог…»
«Я уже говорила тебе, Нергал, — мысленно ответила она, всё глубже уходя в чёрную дрему. — Я буду служить тебе, когда Атаргата, богиня луны, спустится на землю с ночного неба и станет союзником детям Шамаша, когда демоны, рабы твои, пробудят свою волю и объединяться, чтобы отомстить тебе. Когда мой Марк вернётся ко мне таким, каким он был до смерти … Не может быть договора между хозяином Тьмы и отпрыском Света…»
«Ты — не отпрыск Света. Ты отреклась от него. А Шамаш не прощает тех, кто отрекается от него! Не ищи помощи у Шамаша. Он не поможет тебе. Он никогда не спасет тебя от гибели. Он будет ей рад. Запомни это…»
Ишмерай медленно открыла глаза. Позади, у дивана, тихо переговаривались господин Вайнхольд и господин Бернхард. Александр редко вставлял свое слово в разговор. Что-то приглушенно ворковала Мэйда, а её мать что-то напутственно ей говорила.
— Простите… — шепнула Альжбета, поднялась, сделала книксен и стремительно покинула гостиную и дом, выскочив в холодный сад без плаща, без рукавиц. Она бежала по снегу, плача, спотыкаясь, не зная, что делать дальше, погружаясь в пучину такого отчаяния, что все существо её взвыло от безысходности.
В стороне она услышала, как решительно скрипит снег под чьими-то шагами.
Увидев её состояние, Александр остановился, будто напоровшись на стену, сложил руки на груди и очень строго прорычал:
— Та-ак!.. Прекрати сейчас же!
Ишмерай помнила, как ненавидел он её слезы. Девушка отвернулась, пытаясь унять свои рыдания или заглушить, чтобы он не слышал их и не понял глубины её отчаяния. Она прижималась к жесткому стволу, будто он мог понять её лучше, чем человек из плоти и крови.
Захрустел снег… Не сейчас. Только не сейчас.
Александр взял её за плечи, развернул и вдруг прижал к себе, крепко обняв. Это было так неожиданно, что Ишмерай застыла, перестав всхлипывать. Глаза её широко распахнулись, под щекой она почувствовала громкое и твердое биение его сердца. Она услышала аромат его одежды и кожи, который вдруг показался ей родным. И прижалась к нему в ответ, всхлипнув и безудержно зарыдав, не сторонясь его, не стесняясь. Она плакала в голос, изливая ему всю силу своего горя, не таясь, не оставляя у себя ни слезинки. Тонкие руки её обвились вокруг его крепкого стана, маленькие кулачки сжали его одежду.