Чтение онлайн

Такое унижение переполнило чашу терпения Мехмеда. Он снял осаду с Коринфа и приготовился к полномасштабному вторжению в Валахию. Однако дело осложнялось тем, что теперь султан был вынужден скорее двинуть войска по суше через Болгарию и форсировать Дунай, чем, как прежде, водным путем подниматься из Черного моря по Дунаю, который теперь перешел под контроль Дракулы. Флот можно было использовать только как вспомогательную военную силу и только после успешной высадки на том берегу. Со стратегической точки зрения и с учетом безнадежного численного перевеса турок Дракуле оставались два варианта действий: рассредоточить свое войско на небольшие отряды и расставить вдоль берега Дуная, чтобы готовиться к отпору туркам в местах их вероятной высадки, или, если главное наступление турок пойдет по Дунаю, воспользоваться, как сделал его отец в 1446 г., их попытками высадиться на берег — преследовать турецкий флот по суше, благо у него имелась стремительная конница, и наносить удары по султанской армии в каждом пункте, где она вздумает высаживаться на сушу. В тогдашних обстоятельствах эффект внезапности был на стороне турок, поскольку Дракула не мог предвидеть точных мест, где будет произведена высадка, после того как турецкая армия войдет в Дунай из места сбора в Болгарии.

Тем временем Западная Европа приветствовала подвиги Дракулы на Дунае со смешанным чувством трепета, восторга и горячего одобрения. Всем казалось, что вернулись дни славных побед великого Яноша Хуньяди. В сердцах порабощенных турками народов Болгарии, Сербии и Греции ожили надежды на скорое освобождение. Среди первых добрые вести получили трансильванские города Брашов, Сибиу и Бистрица, затем новости распространились в Буду, Прагу и Вену, а следом и в западные столицы. Венецианские дипломаты Пьетро Томази в Буде, Доменико Бальби в Константинополе, папский нунций кардинал де Сантанжело и представлявший герцога Феррары Флорио де Реверелла (оба находились в Буде), а также дипломатические представители Милана, Флоренции, Болоньи и других итальянских государств бодро строчили депеши о победном наступлении Дракулы на Дунае. В конечном счете их послания привлекли заинтересованное внимание папы Пия II, и тот еще больше восхитился военными талантами Дракулы. Посол Венецианской республики в Буде Пьетро Томази и вовсе выставлял себя поборником дела Дракулы, зная, что содержание его донесений поступит прямехонько в Рим. Он выражал Венецианскому сенату надежду, что, коль скоро обещанные денежные ассигнования были направлены из Рима и Венеции 4 марта 1462 г., «венгерский король сделает все, что в его силах, чтобы помочь Дракуле… он обещал лично встать во главе своей армии и перейти в Трансильванию». Тут дипломат явно выдавал желаемое за действительное. Как написал английский паломник в Святую землю Уильям Вейский, которому на обратном пути домой случилось задержаться на некоторое время на острове Родос: «Военные силы Родоса, заслышав о кампании Дракулы, принялись распевать гимн “Тебя, Бога, хвалим” во славу Господа, ниспославшего такие победы. <…> Правитель Родоса созвал своих собратьев-рыцарей [39] , и весь город на радостях пировал вином и фруктами». Генуэзцы из крымской Каффы отправили к Дракуле гонцов с известием, что своей дунайской кампанией он спас их от турецкого флота числом в три сотни кораблей, который султан замышлял послать против них.

В сущности, психологический расчет Дракулы оказался верен: прекрасно зная, сколь впечатлительны турки, в дунайском походе он намеренно прибегал к жестокому террору. В Константинополе по случаю разгрома царила атмосфера оцепенения, мрачного уныния и страха. Часть вельмож, убоявшись грозной славы воеводы-колосажателя (Казыклы-бея, как они прозвали Дракулу), определенно подумывали от греха подальше сбежать за Босфор в Малую Азию.

Однако сам Дракула, будучи трезвым реалистом, не сомневался, что уязвленный султан обрушит на него всю ярость своей мести, и видел свою первейшую задачу в том, чтобы возродить идею Крестового похода, провозглашенного папой на Мантуанском соборе, поскольку в одиночку он мог разве что отсрочить турецкое вторжение. И Дракула по обычаю разослал призыв к Крестовому походу христианским государям Запада и Востока, а также врагам султана в исламских странах. «Вашему Величеству надлежит знать, что я разорвал мир с ним не ради нас самих, но во благо чести Вашей Светлости… во имя Святого Креста, для охранения всего христианства и укрепления католической веры». Дракула рассчитывал, что его послания в конце концов дойдут и до папы Пия II, который, как он знал, имел личный интерес в этом святом деле. Позже греческий историк Лаоник Халкокондил процитировал в своем труде «Доказательства истории» (Historiarum demonstrationes…) выдержку из письма Дракулы, чтобы подчеркнуть настоятельность его призыва:

Чтобы упрочить военный союз с венграми, Дракула выразил готовность вступить в брак с родственницей Матьяша и породниться с королевским домом Корвинов. Для него это означало бы необходимость перейти из православия в католическую веру. Впрочем, большого препятствия ни в богословском, ни в религиозном плане здесь не возникало, поскольку Флорентийский собор в 1439 г. провозгласил унию обеих Церквей. И в те дни смена религии по матримониальным соображениям считалась делом обычным, особенно среди правящих семейств. Дракула также сообщал королю Матьяшу, что «если Ваша Светлость своих людей дать не пожелает, тогда пусть прислать изволит подкрепление от саксонцев и секеев», иными словами, от его старинных политических противников. Воевода Валахии предупредил короля, что помощь должна прибыть к 23 апреля 1462 г., как раз на праздник святого Георгия — румынский фольклор считает эту дату грозным предвестием, поскольку святой Георгий славится убийцей драконов, а сам Дракула, вероятно, ассоциировал ее со своей приверженностью идеалам ордена дракона. Тем временем другие дипломатические посланцы Дракулы в поисках военной помощи во весь опор неслись в столицы далеких стран, тоже находившихся в состоянии войны с султаном, как, например, Армения и Грузия. И конечно, Дракула умел рассуждать здраво и потому 17 мая послал призыв о помощи татарскому хану, а также генуэзцам Каффы, которым не меньше угрожало нашествие Мехмеда.

В сущности, свою маленькую страну Дракула в духе старинной румынской традиции воспринимал как передовой бастион христианства, обороняющий границы Европы от наползающего с востока варварства. Поразительное чутье провидца подсказывало ему неизбежность турецкой экспансии в случае, если венгерский король не отзовется немедля на его настоятельный призыв. «Ведь если, не приведи Господь всемогущий, нам суждено потерпеть поражение, эта турецкая виктория обернется наигоршими бедами для всего христианства», — писал Дракула. Действительно, пройдет 64 года, и 29 августа 1526 г. в битве при Мохаче Османская империя наголову разобьет объединенное венгерско-чешско-хорватское войско. Преемник Матьяша, богемский и венгерский король Лайош II, вместе с цветом венгерской знати погибнет от рук другого жадного до завоеваний султана, Сулеймана Великолепного, а большая часть Венгрии превратится в турецкую провинцию.

Военная помощь от венгерского короля, на которую рассчитывал Дракула, так и не материализовалась ни во что конкретное, поскольку Матьяш предпочел держать свою армию в резерве, пока не разрешится его конфликт с императором Фридрихом III — тот по-прежнему удерживал в Винер-Нойштадте корону Иштвана Святого, единственную и незаменимую регалию, которая в действительности узаконила бы королевскую власть Матьяша, будучи возложенной на его чело. Венгерский король рассматривал вассальную армию Дракулы в некотором смысле как первую линию обороны своей территории. Малочисленному королевскому гарнизону крепости Килии было велено действовать совместно с валашским воеводой в случае, если турки атакуют ее. Только этим до поры до времени выражалась приверженность Венгрии крестоносному движению (и хоть как-то оправдывала трату королем денег, выделенных из папских и других фондов на Крестовый поход).

Тем временем султан Мехмед II победоносно завершил свой малоазиатский поход. Под его ударом пала Трапезундская империя, единственный христианский анклав в Анатолии. Султан также подписал перемирие с эмиром анатолийского эмирата Караман, а заодно завоевал Синоп и развязал себе руки, чтобы обрушить всю свою военную мощь на голову Дракулы и наказать его за дерзость и безрассудство. Мехмед Завоеватель наконец выдвинул основные силы своей армии из Константинополя 17 мая 1462 г., встав во главе войска, дабы подчеркнуть, какую важность он придает этой военной кампании. Султан ставил себе целью не просто наказать вероломного вассала за его беспримерную наглость, а превратить Валахию в провинцию своей империи. Историк Халкокондил отмечает, что были собраны «самые крупные турецкие силы со времен завоевания Константинополя» (и, очевидно, превышавшие численность армии, которая в 1456 г. пришла под стены Белграда). Халкокондил оценил численность турецкого войска в 250 тысяч; правда, его турецкий коллега Турсун-бей настаивает на 300 тысячах. Вероятно, более близок к истине оказался венецианский посланник в Буде Пьетро Томази — он оценил численность османского войска в 60 тысяч человек без учета нерегулярных сил ополчения, выставленных вассальными провинциями и насчитывавших от 20 до 30 тысяч человек.

Официальный историк турецкого двора Энвери оставил нам красочное описание этого колоссального воинства, в конце мая собравшегося на территории современного болгарского Пловдива, чтобы получить вдохновляющее напутствие из уст самого султана. Султан разжигал боевой дух в элитных частях своего войска призывами к священной войне и к отмщению за своих братьев-османов, претерпевших от беспримерной жестокости нечестивого Казыклы-бея. В первых рядах стояли грозные янычары-пехотинцы — отборная императорская гвардия телохранителей султана, всегда державшихся вблизи своего господина: безбородые, с длинными черными усами, в украшенных перьями диковинных белых войлочных колпаках, трепетавших на ветру наподобие клювов, в кольчугах под длинными кафтанами, обшитыми телячьей кожей, перепоясанные дорогими ремнями и кушаками. За ними стояла тяжелая феодальная конница, самый колоритный род войск султанской армии — сипахи [40] в высоких белых тюрбанных шлемах верхом на быстрых арабских жеребцах в богатой сбруе; сипахов набирали по всем Балканам из османского поместного дворянства на основе военно-ленной системы. В авангарде султанской армии стояли отряды смертников, состоявшие из солдат-рабов, которые могли заслужить свободу, если по счастливой случайности оставались в живых после сражений. Фланги прикрывали конные отряды силахдаров, отвечавших за султанский арсенал. Азапы (азепы) в длинных зелено-красных кафтанах наводили на противника страх длинными копьями, особенно смертоносными при преследовании. Акынджи [41] , легкая маневренная конница, были вооружены луками, но также орудовали пиками; легкая конница беслы имела на вооружении огнестрельное оружие. По центру собранной султаном армии располагалась знаменитая турецкая артиллерия числом в 120 пушек с обслуживающими пушкарями, в составе которых были не только турки. Именно турецкая артиллерия сыграла решающую роль в победе над византийцами при осаде Константинополя. Правда, в Валахии с ее почти непроезжими дорогами, заболоченной местностью и поясом густых лесов пользы от артиллерии оказалось куда меньше, чем рассчитывал султан, и, в сущности, она лишь тормозила продвижение армии — повозки с пушками тянули тихоходные волы, быки или черные буйволы. Слаженность тактических действий турецкой армии обеспечивали чауши, некто вроде адъютантов и гонцов, которые следили за обстановкой на поле боя и считались «глазами и ушами султана». Они надзирали за продвижением каждого подразделения, готовые пустить в ход хлыст, а то и снести голову повинным в нерешительности или трусости. По левому и правому флангу выступали сводные войска ополченцев из вассальных европейских и азиатских провинций, каждое под командой своего бейлербея (правителя соответствующей провинции). Кроме того, в состав армии входили военные инженеры, которые прокладывали дороги и наводили понтонные мосты; интенданты, которые разбивали лагеря для ночлега; кроме них, в обозе шли ремесленники, в том числе колесные мастера, скобянщики, портные, сапожники, маркитанты, повара, музыканты и прочий небесполезный для действующей армии люд, а также женщины для ночных утех воинов. Особенно важная роль отводилась мусульманскому священству (улемам, авторитетным богословам и законоведам), а также муэдзинам; последние за отсутствием минаретов в походных условиях на рассвете призывали сигналами труб султанских воинов к утренней молитве. С войском шли также придворные астрологи, чтобы султан мог свериться со своим гороскопом, прежде чем принимать важные военные решения. В качестве тягловой силы использовались мулы, быки, буйволы и лошади, но больше всего дромадеры (одногорбые верблюды из Северной Африки и Аравии), неприхотливые животные, легко переносившие жару и способные в длительных переходах обходиться без воды. Турецкий флот численностью в полторы сотни кораблей в этом походе большой роли не играл, поскольку, как уже упоминалось, Дракула разрушил все порты на Дунае; действия флота ограничивались атаками на крепости Брэилу и Килию, а под конец похода — эвакуацией недобитого султанского войска. Султан лично командовал армией, а в свой штаб собрал самых многоопытных военачальников, среди которых были великий визирь Махмуд, беи Турахан-оглу Омер, Михал-оглу Али, Али Эвренос-оглу, Дели-оглу Умур-бей из Янины, Михал-оглу Искендер, Несух из Албании, а также Раду Красивый, чья роль по мере развития кампании против Дракулы возрастала. У султана объявился еще один неожиданный союзник: молдавский господарь Стефан Великий, чье предательство мы объясним ниже, напал на крепость Килию. Кроме того, армию Мехмеда сопровождали придворные историки, оставившие нам бесценные хроники продвижения турецкого войска. Среди них Энвери, Ходжа Хусейн, Ашикпашазаде и Константин Михайлович, известный просто как янычар из Островицы, явно сербского происхождения, который пересказал нам ход важнейших операций султанской армии, будучи их очевидцем.

Войско Дракулы бледнело в сравнении с грозной мощью османской военной силы. Как и во все времена, когда судьба валашского государства висела на волоске, в стране была объявлена мобилизация всех способных держать оружие, причем не только мужчин боеспособного возраста, но и женщин и детей старше 12 лет; отдельно формировались отряды из находившихся в рабстве цыган. Существует несколько оценок численности войска Дракулы: русскоязычные источники называют 30 900 человек, венецианский посол Доменико Бальби — 30 000 человек; Пьетро Томази — всего 24 000, и с его оценкой соглашается папский легат Н. Модрусса. Мы склонны доверять данным Бальби — 30 000 человек, в том числе 22-тысячная пехота, а остальное — легкая подвижная конница. Дружины новоизбранных Дракулой бояр, каждая под собственными знаменами, составляли очень малую часть его армии. Старинное родовое боярство Валахии в большинстве своем никакого желания биться с турками не проявило и по-прежнему отсиживалось кто в своих горных прибежищах, а кто в Трансильвании. Армия Дракулы в основном состояла из крестьян под командованием офицеров, которые заслужили свой чин исключительно благодаря своим военным доблестям и дарованиям. Поверх длинных белых туник или сорочек, стянутых в талии широкими тяжелыми поясами, они носили безрукавки, обшитые полосками овчины или толстой свиной кожи для защиты корпуса от ударов турецких сабель. Их вооружение составляли топоры, косы, молоты, кривые турецкие сабли, а также мечи и луки со стрелами. Бояре ехали верхом, одетые в броню под длинными, на византийский манер, мантиями, вооруженные по примеру западной феодальной конницы пиками, мечами и кинжалами. Городским ополченцам военной формы не полагалось, кроме того, что они были одеты в цвета своих ремесленных гильдий, которые закупили им хилое, малоэффективное стрелковое оружие и выделили сколько смогли средств на покупку бомбард — небольших, отлитых из бронзы небезопасных осадных орудий, которые заряжались со стороны дула, а также нескольких мелкокалиберных пушек. Помимо того, у Дракулы имелась личная гвардия, составленная из наемников самых разных стран и национальностей, среди них небольшой отряд цыган — прежние преступления прощались им, пока они верно служили своему господину. Дракула превосходно наладил рекогносцировку, и его разведчики регулярно докладывали ему о продвижениях султанского войска и расположении ночных биваков. Несомненно, в разведчики он брал местных жителей, которые знали местность, где вели рекогносцировку, до мельчайших топографических подробностей. Они действовали во многом на манер партизан, опираясь на помощь местного населения. Не менее эффективным оружием Дракуле служила его легкая конница, которая наносила молниеносные удары по турецким бивакам или отрезанным от основных сил контингентам и сразу же отходила, не ввязываясь в дальнейший бой.

Валашскую армию отличал исключительно высокий боевой дух, особенно в начале кампании, поскольку взявшие оружие крестьяне знали, что защищают родную землю и свой очаг. Дракула, как позже Наполеон, обладал особым талантом вселять в свои войска мужество, готовность к геройским подвигам и порой даже к самопожертвованию. Выступая в поход, Дракула объявил своим воинам: «Те из вас, кто думает о смерти, пускай со мной не идут». Историк Халкокондил рассказывает случай, когда к султану для допроса привели захваченного в плен крестьянина-валаха. Мехмед II сразу же посулил пленнику множество разнообразных наград и даже дворянский титул, если тот выдаст военные планы Дракулы или место его тайного укрытия. Но солдат упорно хранил молчание, все вопросы султана оставались без ответа. Тогда Мехмед пустил в ход угрозы, что пленника вздернут на дыбу, живьем сдерут с него кожу, заживо закопают в землю и прочее подобное, однако и этим ничего не добился. Крестьянин не проронил ни звука и, только когда почуял, что его конец близок, обратился к султану: «Моя жизнь в твоих руках, и сейчас ты велишь убить меня. Что ж, пускай, но знай, ты все равно ничего не выведаешь у меня о моем господине. Лучше я умру за свою родную страну, чем предам его». От этих простых слов султан сначала пришел в неописуемую ярость, но, немного остыв, сказал своему пленнику: «Имей твой господин воинов вроде тебя во множестве, он в скором времени покорил бы весь мир!» Зато к тем своим воинам, кто не отвечал его высоким требованиям к доблести, Дракула не знал пощады. Русскоязычные предания сообщают, что после сражения Дракула имел обыкновение лично осматривать раны своих солдат. Раненных в грудь и другие передние части тела он награждал, а тех, кто получил ранение в спину, сажал на кол с упреком выговаривая провинившемуся: «Никакой не мужчина ты, а женщина», поскольку такие раны мог получить только трус, бежавший с поля боя.