Чтение онлайн

Коварный Матьяш выбрал для захвата Дракулы крепость Кёнигштайн именно по той причине, что она находилась в его королевских владениях, а значит, вне пределов юрисдикции городского совета Брашова, притязавшего свершить собственный суд над этим важным пленником и приговорить к смертной казни за все его кровавые злодеяния против трансильванских саксонцев. Искре доставил Дракулу в Брашов, но, как только они вступили в городские стены, король вместо словака приставил к Дракуле более надежного стражника-венгра. Из Брашова король со свитой, увозившей с собой плененного валашского князя, направился в Албу-Юлию, где Дракулу заточили в крепость Ерсию, как сообщает нам Бехайм, явно лучше всех осведомленный о тех событиях. И только там, в крепости, венгерский король начал некое судебное следствие по делу Дракулы, чтобы оправдать его арест. Однако, прежде чем следствие закончилось, король со всей свитой и с пленником покинули Ерсию, направились в Венгрию через города Медиаш, Турду, Клуж, Орадю и у Дебрецена пересекли венгерскую границу. В Буду они добрались к Рождеству 1462 г.

Несмотря на все предпринятые королем Матьяшем предосторожности, арест Дракулы, которого всего несколько месяцев назад превозносили как героя за славную победу в войне против Мехмеда, вызвал немалое замешательство и даже оторопь у европейских держав, особенно в Венеции и в Риме, где под эгидой подготовки к Крестовому походу уже были истрачены изрядные средства. Арест Дракулы явно выходил за рамки событий местного значения. Он посеял тревогу среди всех европейских стран, кровно заинтересованных в борьбе против османов. И теперь венгерский король отчаянно нуждался в законных основаниях для такой крутой меры против Дракулы.

И похоже, такие основания, убийственно изобличительные, очень кстати обнаружились в неких весьма примечательных документах. Имеются в виду три письма за личной подписью Дракулы, отправленные, как в них значилось, из местечка под названием Ротель (ориг. Rothel) и датированные 7 ноября 1462 г., которые, предположительно, были перехвачены шпионами венгерского короля. (До нас они дошли только в копиях.) Одно письмо было адресовано самому султану Мехмеду, второе — визирю Махмуду-паше, обращенному в мусульманство полусербу-полугреку, а третье — молдавскому господарю Стефану Великому. Все три письма свидетельствуют о внезапном, резком и необъяснимом повороте в политических и личных взглядах Дракулы. В первом письме Дракула обращается к Мехмеду в самых смиренных, льстиво-угодливых выражениях, называя его «император императоров», «мой господин и хозяин», и «нижайше просит дозволить ему заслужить прощение за свои прегрешения», «предлагает туркам свои услуги, дабы выступить в поход вместе с султаном на завоевание Трансильвании и Венгрии» и, более того, «помочь захватить саму особу венгерского короля». Сам стиль письма, рабски-покорные формулировки (которые совсем не вяжутся с характером Дракулы, каким мы его знаем), неуклюжие выражения и дурная латынь заставляют большинство историков сомневаться в подлинности этих писем и считать их подделками. Не верилось, чтобы Дракула мог проявить такую неслыханную глупость, как писать изменнические письма, находясь на территории венгерского королевства за тридевять земель от расположения османских сил, к которым обращал предложение о совместном походе. Веское доказательство в пользу версии о подделке писем состоит в том, что попытки установить, что за место этот таинственный Ротель (в качестве возможной замены этого названия рассматривались Турну-Рошу, Чиснэдие и Рукэр), до сих пор не дали удовлетворительного результата.

Мы считаем письма из Ротеля ловкими фальшивками (подобно пресловутым «письмам из ларца», которые век спустя сфабриковали приверженцы Елизаветы I Английской, чтобы очернить в глазах Европы ее соперницу Марию Стюарт), цель которых — ошельмовать Дракулу как предателя христианского дела. Вероятным автором этих фальшивок называют некоего Иоганна Ройделя (Рейделя), священника той самой Черной церкви в Брашове, которую Дракула разорил в одном из своих рейдов устрашения Трансильвании. Черной церковь называли, потому что некогда турки пытались сжечь ее, и она наполовину выгорела. Благодаря строгой чистоте готических линий и богатой коллекции бесценных ковров, преподнесенных турецкими купцами, чтобы заслужить благоволение городских властей, Черная церковь и поныне остается одним из главных памятников культуры в Брашове. Коварный Ройдель знал, что дипломатические ведомства Венеции, Милана, Рима и Вены, на умонастроения которых он предполагал повлиять своими фальшивками в первую очередь, абсолютно несведущи в географических названиях Трансильвании, и потому, не мудрствуя лукаво, переделал свою фамилию в название несуществующего городка — «прежде называвшегося Ротель». Нехитрая мистификация вводила в заблуждение всех, кто занимался историческими расследованиями деяний Дракулы, до тех пор, пока недавно румынский историк Раду Константинеску не изобличил этот вопиющий подлог на основе документов, хранящихся в исторических архивах Брашова. В состряпанном подложном письме священник Ройдель действительно выразил всю ненависть к Дракуле, накопившуюся у трансильванских саксонцев, которые так и не простили ему кровавых зверств, учиненных над ними в 1457–1460 гг. Мало того что саксонские документы изобличали Дракулу предателем, они еще выставляли его сумасшедшим убийцей и психопатом, одним из наихудших тиранов человечества, «который без всякой цели и смысла в Трансильвании предал смерти множество немцев, мужчин, женщин и детей и за свои злодеяния против человечности заслужил быть казненным», как писал историк Халкокондил. Такого рода документы были слишком хороши, чтобы их оставили без внимания писцы и пропагандисты придворной канцелярии венгерского двора, чьей обязанностью было возвышать своего повелителя в глазах Европы. Именно с их подачи первые анти-дракуловские трактаты посеяли внешнеполитические сомнения в Венеции, Милане, Вене и Риме. Пресловутые «письма из Ротеля», равно как и другие убийственно обличительные свидетельства против Дракулы, удостоились упоминания даже в «Комментариях» папы Пия II. Это красноречиво свидетельствует, что искусно навязывать миру ангажированную точку зрения умели еще в XV в.

В целом европейские державы с настороженностью отреагировали на исходившие из венгерской столицы официальные объяснения ареста Дракулы. Среди первых венгерский двор счел нужным известить о его причинах дожа Венеции Кристофоро Моро и сенат Венецианской республики через искушенного в дипломатии посланника Моро в Буде Пьетро Томази. Тот исправно отражал все объяснения венгерского двора в своих дипломатических депешах, не трудясь добавлять от себя какие-либо комментарии. Правда, в венецианском сенате умели читать между строк дипломатических донесений, и, не удовлетворившись до конца официальными объяснениями, сенаторы потребовали, чтобы посол Томази представил дополнительные факты касательно «точных обстоятельств ареста Дракулы». Не имея возможности разузнать эти факты, посол Томази, которому чутье и опыт подсказали, что венгерское дипломатическое ведомство намеренно извращает реальные обстоятельства ареста Дракулы, счел неприемлемым и дальше предоставлять своему правительству искаженную информацию и вместо этого подал прошение об отставке, в чем ему было отказано сенатом республики. При венгерском дворе, хорошо информированном через своих шпионов, которые не гнушались перехватывать даже дипломатическую почту, заподозрили, что венецианский дипломат слишком много знает, и Томази от греха подальше был выслан из Буды как персона нон-грата. Этот шаг ожидаемо вызвал возмущение Венецианской республики, и сенат дал новому послу Джованни Аймо инструкции «выяснить всю правду о переговорах Дракулы с Матьяшем», а также установить, не заключил ли король Матьяш тайного перемирия с турками. В свете инструкций сената новому послу напрашивается вывод, что по крайней мере Венецианская республика не клюнула на данные венгерским королем официальные объяснения, почему Дракула был арестован.

Если Венеция скептически отнеслась к официальному сообщению венгерского престола, то папский двор в Риме открыто поставил его под сомнение, хотя на первых порах папа Пий II счел благоразумным принять объяснения венгров за чистую монету. Однако в Римской курии, хорошо осведомленной о героических подвигах Дракулы на Дунае, тоже отказывались поверить, будто первейший из крестоносцев вдруг решил изменить своей клятве дракона и переметнуться к султану. Именно с целью выяснить всю правду о реальных причинах ареста Дракулы королем Матьяшем папа Пий II направил в Буду нового легата Никколо Модруссу. Папа дал Модруссе наказ обратиться лично к королю и при возможности познакомиться с самим Дракулой. (Во многом благодаря этим инструкциям папы Модрусса, добившийся встречи с именитым арестантом короля, оставил нам самое подробное описание физического облика валашского воеводы, во многом совпадающее с портретом кисти неизвестного художника Ренессанса, с натуры написавшего Дракулу при венгерском дворе.) Другие влиятельные современники тоже высказывали недовольство арестом Дракулы, и в их числе польский историк и дипломат Ян Длугош, дерзнувший обвинить короля Матьяша в том, что тот действовал в сговоре с турками, — очевидный намек на мирный договор, действительно подписанный Матьяшем с турками. Даже придворный историограф короля Матьяша Бонфини делал туманные намеки, что в деле с арестом Дракулы «король поступил вопреки общему мнению». Одно было ясно — тюремное заключение Дракулы создало щекотливую «дипломатическую проблему», и в интересах венгерского короля было как можно скорее разрешить ее. Большинство европейских сановников и дипломатов просто не желали слушать его причин и резонов, почему он не смог выступить в Крестовый поход.

Проблема тюремного заточения Дракулы в Венгрии «на протяжении примерно 12 лет», как впоследствии выразится русский дипломат Фёдор Курицын, ставит перед историками серьезные трудности. Новые свидетельства дают некоторые основания предположить, что, как только Дракула оказался вне досягаемости мстительных трансильванских саксонцев, его поместили под домашний арест на правах привилегированного узника. Сначала его удерживали в крепости Вац, а позже заточили в прекрасном летнем дворце в Вишеграде, стоявшем на вершине холма над живописной излучиной Дуная; в этом дворце король Матьяш обычно развлекал почетных гостей. О положении Дракулы как неофициального узника свидетельствует тот факт, что его имя не значится в реестре политических изгнанников, содержавшихся в строго охранявшейся тюрьме под названием Соломонова башня, которая стоит на берегу Дуная и к настоящему моменту уже прекрасно отреставрирована. Обширный дворцовый ансамбль в Вишеграде во времена короля Матьяша Корвина стал средоточием расцветавшей культуры венгерского Ренессанса — вот и сегодня здесь проводят бережные археологические раскопки и частичную реставрацию. По примеру семейства Медичи во Флоренции король явно примерял тогу покровителя просвещения и искусств. Он приглашал иноземных гостей посетить Вишеград, желая поразить их воображение великолепием своего правления, воплощенным в бесчисленных произведениях искусства, которые украшали залы главного дворца, кстати, недавно вновь открывшегося для посещений.

Вот каким художник увидел летний дворец в Вишеграде над излучиной Дуная. В башне этого дворцового комплекса Дракула просидел под домашним арестом с 1462 по 1474 г. Опоясывающие дворцовый ансамбль стены спускаются к Дунаю, где на берегу стоит Соломонова башня. Королевский дворец располагается на вершине холма. Даже если Дракулу содержали в башне, он должен был часто появляться во дворце, когда король устраивал приемы для важных иностранных делегаций (в частности, для турецкого посольства). С любезного разрешения Национального туристического бюро Венгрии в Вишеграде

Когда король Матьяш бывал в Вишеграде, Дракулу нередко приглашали во дворец, и со временем он сделался объектом живого интереса придворных и иностранных дипломатов, заинтригованных его противоречивой славой. Многие из исторических анекдотов о Дракуле, которые позже ходили по всей Европе, были записаны именно во времена его так называемого заточения. В Вишеград зазывали видных портретистов, чтобы те запечатлели на своих полотнах черты валашского воеводы. Вполне вероятно, что оригинал портрета, копия которого сохранилась в так называемой Галерее диковин замка Амбрас в Тироле, изначально был заказан самим королем Матьяшем.

Когда дело дошло до подписания Матьяшем того самого перемирия, которое он ранее заключил с турками, и по такому случаю в летнюю резиденцию венгерских королей прибыла делегация султана Мехмеда, Матьяш дал аудиенцию турецким дипломатам в присутствии Дракулы. Он прекрасно осознавал, какой психологический эффект это возымеет на турок: даже будучи пленником, грозный воевода Колосажатель одним своим видом был способен нагнать на турок такую жуть, что по их хребтам наверняка пополз предательский холодок страха. Таким изобретательным способом Матьяш ненавязчиво давал понять своим недругам, какое страшное оружие он держит в рукаве — на случай, если султан вздумает нарушить условия их перемирия. В сущности, за время своего заточения в Вишеграде Дракула сделался живой легендой венгерского двора.

Два независимых источника, которые описывают пребывание Дракулы в заточении, сообщают о диких причудах в его поведении. Так, русский дипломат Курицын повествует нам: «Рассказывали о нем, что и сидя в темнице не оставил он своих жестоких привычек: ловил мышей или птиц покупал на базаре и мучил их — одних на кол сажал, другим отрезал голову, а птиц отпускал, выщипав перья» [44] . Некоторые подробности, которые епископ города Эрлау (венгерское название — Эгер. — Прим. перев.) Габриэль Рангони приводит в послании папе Сиксту IV от 1476 г., тоже наводят на мысль, что в заточении Дракула временами вел себя за гранью нормальности. «Не имея сил превозмочь своей порочной натуры, — писал епископ, — он ловит мышей и режет их на кусочки, насаживает на тонкие палочки, в точности как раньше сажал на колья людей». Маловероятно, чтобы один из этих документов мог быть скопирован с другого, и потому историку остается признать, что написанное в них, по крайней мере, могло иметь место, каким бы диким это ни выглядело, и далее сделать вывод, что за «манией колосажательства» крылось нечто более серьезное, чем склонность к безрассудствам.