Чтение онлайн

Хочу подчеркнуть: речь идет не только об учебниках, по которым в школе изучается общий курс, но также и о тех, что написаны для так называемого регионального компонента. То есть регион имеет право добавлять к федеральной программе дополнительные дисциплины. (Например, в Москве в течение нескольких лет изучали москвоведение, предмет, отсутствующий в программах других регионах. – «МК».) Качество этих учебников вызывает очень большую озабоченность, а некоторые и вовсе противоречат тому, что изучается в общем курсе. Думаю, в ближайшие два-три месяца комиссия определится и в этом отношении.

– Оппоненты идеи сильно опасаются, что «единая историческая концепция» и «единый школьный учебник» ознаменуют возврат к единомыслию советского образца…

– Скажу вам больше: кое-кто говорит и о «единомыслии» вообще в исторической науке! На самом же деле это не так. Наука не может развиваться в каком-то одном направлении: она по определению выходит на разные точки зрения, разные подходы. Для науки это нормально. А вот в школе дело обстоит иначе. Не уверен, что на каждую параллель должен остаться один-единственный учебник по истории, но 30–40 учебников, как сейчас, точно не нужны! Не надо только думать, что их можно «отменить» в один момент. Написать хороший учебник – работа большая и длительная. Так что с нынешними учебниками надо будет искать консенсус. Кроме того, нам явно понадобятся учебники по истории с разной степенью подробности. К примеру, в отличие от учебника для общеобразовательных классов средней школы учебник для профильных школ должен быть сложнее. И, возможно, содержать разные подходы к той или иной исторической проблеме. Таким образом, в каких-то учебниках будет больше единообразия, а в каких-то – разнообразия.

Но вот где точно должно быть представлено разнообразие подходов, так это в новых пособиях для учителей. Они не только должны знать основные точки зрения в исторической науке, но и быть в состоянии объяснить их своим ученикам.

В. ПОЗНЕР: Позавчера, в пятницу, встречаясь с членами Общероссийского Народного фронта, Президент Путин вновь коснулся вопроса о создании единого учебника истории для школ. Он употребил выражение «канонической версии» этого учебника.

Две недели назад, находясь в этой студии, министр образования господин Ливанов говорил о разных вещах, мы с ним коснулись многих вопросов, но оказалось, что наибольший интерес в Интернете и не только в Интернете вызвал его ответ на мой вопрос, а когда, собственно, появится такой учебник. Он сказал: «Примерно через год». А сегодня гость программы – это человек, который по моим, скажем так, агентурным данным, возглавит работу по созданию этого единого учебника истории для наших школ. Это директор Института всеобщей истории РАН Александр Оганович Чубарьян. Добрый вечер.

А. ЧУБАРЬЯН: Добрый вечер, Владимир Владимирович.

В.П.: Скажите, пожалуйста, а эти агентурные данные – правильные?

А.Ч.: Мне об этом не известно. Я знаю, что сейчас это в процессе обсуждений, как подходить и кто будет заниматься созданием единого учебника. Так что никакого, по-моему, решения на этот счет нет. Во всяком случае, ко мне никто пока не обращался. Хотя я участвую во всех дискуссиях, которые связаны с этим.

В.П.: Надо полагать, что вы будете принимать в этом участие.

А.Ч.: Участие – наверняка.

В.П.: Хорошо. Прежде чем обсуждать эти вопросы, я бы хотел коснуться некоторых вопросов, относящихся непосредственно к вам и к представлению или к определению того, что есть история как наука. Вообще определений очень много и довольно много едких. Я приведу вам три. «История – это всего лишь всеми согласованная басня», – так сказал Наполеон Бонапарт. «История пишется победителями», – сказал Черчилль. И наконец, «Сами чернила, которыми пишется история, это всего лишь жидкие предрассудки», – так сказал Марк Твен. А по Чубарьяну, что такое история?

А.Ч.: Для меня история – это сорт и вид памяти. А поскольку память органически присуща каждому человеку, она существует (история) и для каждого человека, и для общества в целом. Теперь есть термин, называется «коллективная память, историческая память». Это память о прошлом.

В.П.: Хорошо. Вы учились на историческом факультете МГУ в одно время со мной. Вы только окончили в 1956 году, я – в 1958 году. Так вот, 1956 год – согласитесь, это был переломный год для истории России, поскольку тогда, собственно, состоялся XX съезд и разоблачение культа личности Сталина. Какой вообще из исторических переломов запомнился вам больше всего? И в силу каких причин? И кроме того, с чем труднее всего было расстаться из того, к чему вы привыкли? Вы можете вспомнить это?

А.Ч.: 1956 год я, конечно, хорошо помню. Но еще до него большим впечатлением для меня были годы, когда я еще учился на историческом факультете, до XX съезда. И, конечно, у меня в памяти продолжались все-таки эти проработки, продолжался этот идеологический пресс. Уже потом задним числом я общался с людьми, которые жили и во времена охоты на космополитизм, и так далее. Поэтому для меня XX съезд, конечно, и 1956 год как для молодого человека был переломный, стопроцентно.

В.П.: Он был переломный позитивно для вас тогда, когда вы вспоминаете? Или это был для вас шок?

А.Ч.: Нет, это для меня был абсолютно точный позитив, потому что это было связано с моими родителями, с моим папой, который занимал определенное положение, но испытывал довольно сильно на себе все эти идеологические нападки системы. Я прекрасно помню это. Дядька мой родной, брат моей мамы, был уволен из Московского университета в начале пятидесятых годов. Поэтому я знаю эту обстановку в семье. Я тогда встретил это с большим воодушевлением.

В.П.: Уж если мы говорим о переломных моментах. 1991 год и прекращение существования Советского Союза. Это вы как восприняли?

А.Ч.: Я воспринял это раньше еще, на несколько лет раньше. Для меня эта вся перестройка… Я до сих пор это вспоминаю, когда совершенно неведомые нам десятки тысяч людей, которые выходили на улицы Москвы и их никто не гнал туда. Они выходили с лозунгами гласности, свободы. Вот это для меня – на всю жизнь. Это для меня был переломный момент, который вызвал у многих моих коллег огромное воодушевление. Поэтому 1991 год – он как бы фиксировал то, что уже произошло. Хотя сам факт краха не коммунистической системы, а сам крах советского государства (я уже помню и тогда, я уже был взрослый человек совершенно) вызывал во мне очевидные сожаления и опасения за будущее.

В.П.: О вас один из ваших коллег отозвался таким образом: «Не слышит того, чего не хочет слышать. Родившийся в 1931 году ученый не принадлежит к имперски настроенным ястребам истории. Однако напрасно также ожидать, что Чубарьян будет игнорировать политический курс своего государства и его нужды». Как вам эта оценка? Она не лишена оснований?

А.Ч.: Я думаю, что нет. Не лишена.

В.П.: Хорошо. Слова сатирика Задорнова о том, что Россия – это страна с непредсказуемым прошлым, они известны всем, разные люди понимают их по-разному. Я думаю, что речь идет вот о чем. Что каждый раз, когда меняется власть в России, история переписывается, и поэтому всегда она непредсказуема. Она переписывается так, как того хочет власть. Что думаете вы, что он имел в виду, когда говорил о непредсказуемом прошлом?