Небесная битва
Шрифт:
Из-за интенсивного секса у меня вырвался смешок. — Заткнись.
Остальные слова слетели у меня с языка, когда он вошел глубже, заставив мои глаза закатиться к затылку, когда я вцепилась в него всем, что у меня было.
Золотистая тишина раннего вечера проникала сквозь прозрачные занавески, отбрасывая медовые полосы на гостиничную кровать Зейна и обнаженную кожу его груди подо мной. Снаружи ветерок доносил аромат соли и гибискуса, развевая края балконных штор, как медленные, ленивые волны. Внутри было сумрачно и тихо – очаг спокойствия перед неизбежным хаосом отъезда.
Я лежала на Зейне, прижавшись щекой к его плечу, пальцами рисуя ленивые узоры на его груди. Другая его рука покоилась на изгибе моей поясницы, большой палец медленно, рассеянно поглаживал меня. Это было слишком тихо, чтобы быть реальным. Слишком идеально. Как будто мир остановился, и в кои-то веки мы не прикрывали свои спины.
— Мы уезжаем через несколько часов, — пробормотала я, мой голос был едва громче шепота.
— Ммм.
— Все остаются еще на неделю, — добавила я, касаясь губами изгиба его ключицы.
— Я бы предпочел вернуться в Нью-Йорк и действительно иметь возможность целовать тебя так, как я хочу.
Это заставило меня улыбнуться.
— Я скучала по таким моментам с тобой, — сказала я, хотя мы были вместе каждую ночь.
Он тоже улыбнулся – той слабой, редкой улыбкой, от которой в уголках его глаз появились морщинки и что-то предательски затрепетало у меня в груди.
— Я тоже скучал по той версии нас, — сказал он, убирая прядь волос с моей щеки.
Я тихо выдохнула и запечатлела поцелуй на его подбородке, задержавшись всего на мгновение дольше, чем необходимо. — Это глупо, но я уже не могу дождаться, когда окажусь дома.
— В мою тюрьму в Бруклине?
— Эй, мне нравится твой дом! Это было до того, как мы поладили.
Он тихо рассмеялся, сжимая руку на моем бедре. — Да, точно.
Я рассмеялась, легонько шлепнув его по груди.
— Я хотел спросить тебя кое о чем, — сказал он, все еще глядя в потолок,
Тихий гул подтверждения покинул меня.
— Почему ты была так далека от Тревора и своих родителей до этой поездки?
Я колебалась. Инстинктивно я хотела увернуться. Отмахнуться от этого чем-нибудь мелким и саркастичным, чем-нибудь, что заставило бы меня казаться неприкасаемой.
— Я знаю, это не может быть только потому, что ты не училась в Колумбийском университете, как твой брат.
У Зейна был такой взгляд – он не просто видел меня, а чувствовал меня. Как будто он был готов взять все, что я ему протяну.
Поэтому я сглотнула и позволила воспоминаниям развеяться в моей груди.
— Когда я была маленькой, — начала я, — наши родители перевезли нас на некоторое время в Токио. Потому что таблоиды в Нью-Йорке в то время были сумасшедшими. И я помню… Особняк в Токио казался другим. Слишком тихим. Слишком большим. Тогда у нас была няня. Сейчас я едва помню ее лицо, но она была доброй. Нежной. Она заставила меня чувствовать себя… В безопасности. Мне, наверное было, шесть. Тревору около десяти.
Я медленно моргнула, пытаясь вызвать воспоминание, но оно уже растворялось, как чернила в воде.
— Однажды ночью я услышала крики, — сказала я, теперь голос звучал мягче. — Я не знала, что происходит, но все равно бросилась вниз по лестнице. Там был… Мужчина. Мертвый на полу в фойе. Там была моя няня, мои родители, Тревор и еще несколько солдат, которые, я думаю, составляют семью. И все они были в полном порядке, за исключением моей няни. Которая выглядела явно расстроенной.
Я сделала паузу. У меня перехватило горло.
— И все же… Когда они наконец увидели меня на лестнице, она укрыла меня одеялом в моей комнате и сказала, что все будет хорошо. Что все было не так, как казалось. А потом… Я больше никогда ее не видела.
Я почувствовала, как Зейн слегка напрягся подо мной.
— Когда я спросила, мне сказали, что она была просто воображаемой подругой. Что я ее выдумала. И неделю спустя мы внезапно вернулись в Нью-Йорк. Никаких объяснений.
Я глубоко вздохнула.
— Что сказал Тревор?
— Он сказал, что не понимает, о чем я говорю. Что он не помнит. Но я знала, что он помнит. — Я сделала паузу, восстанавливая самообладание. — Я снова спросила его об этом несколько лет спустя, и мы сильно поссорились из-за этого. С тех пор мы об этом не говорили.
Тогда Зейн, наконец, повернулся ко мне, его рука коснулась моей щеки, его прикосновение было таким нежным, что казалось, будто оно может меня разрушить.
— Думаю, именно в этот момент я перестала им доверять, — прошептала я. — Они все меня обманывали. И… она.
Я тяжело вздохнула, уставившись в потолок. За окном розовело и краснело закатное небо.
— Ее звали Юи, — внезапно сказала я, и слова сорвались с моих губ, как признание.
Гармония.
— Она всегда пела традиционную японскую песню, названия или слов которой я не помню...
Я закрыла глаза, и звук вернулся ко мне, как вода сквозь стену, – далекий, приглушенный, но все же присутствующий. Я начала напевать. Всего несколько нот.
— Сакура, Сакура, — раздался низкий голос Зейна рядом со мной.
Я повернула голову, чтобы посмотреть на него.
Он все еще смотрел в потолок, стиснув зубы, его взгляд был расфокусирован.
Моя грудь вздулась, что-то невысказанное промелькнуло между нами.
Я знала, что он вырос в Токио. Тяжелое детство. Я не могу представить, какое эмоциональное значение эта песня должна была оказать на него.
— Боже, — выдохнула я, мой голос слегка дрогнул, — я искала эту… Частичку ее с тех пор. Спасибо, что рассказали мне.
Тогда я потянулась к нему, рука скользнула через пространство между нами, желая прижать ладонь к его груди – почувствовать что-то твердое.
Но прежде чем я успела прикоснуться к нему, Зейн выпрямился на кровати.
Он замер. Всего на секунду. Теперь он стоял ко мне спиной, мышцы под кожей напряглись. Затем он потянулся за своим телефоном, лежавшим на прикроватной тумбочке, и экран осветил его лицо.
— Нам пора идти, — сказал он, не глядя на меня.
Я осталась на месте, простыни спутались вокруг моих ног, немного ошеломленная внезапной переменой в нем.
Песня все еще отдавалась эхом в моей голове, и я задавалась вопросом, что она значила для него.
Я могу сказать, что это важно. Но также и то, что он еще не готов говорить об этом.