Чтение онлайн

К тому же, ему не нужно было этого делать. В хижине, у камина, уже была сложена поленница дров высотой по колено. Речь шла не о выживании.

Все дело было в контроле. Или в его отсутствии.

Я стояла у окна, все еще ощущая тепло чая в руках, наблюдая за тем, как его тело изгибается при каждом взмахе – обдуманном, точном.

По тому, как сжата его челюсть.

Напряжение в его плечах.

Сердитое выражение его лица.

Но он был направлен не на меня.

Всё это было обращено внутрь.

Я медленно перевела дух. Я натянула перчатки и пальто и обернула шарф вокруг шеи, прежде чем выйти на холод.

Воздух ударил, как стекло, – острый, хрустящий и почти нереальный. Снег хрустел под моими ботинками, когда я направлялась к нему, осторожно держа чай в ладонях, он все еще горячий, хотя и ненадолго.

Он заметил меня прежде, чем я произнесла хоть слово. Топор замер в воздухе, опустившись сбоку от него. Выражение его лица не сильно изменилось, но я заметила огонек в его глазах.

Не говоря ни слова, я протянула кружку.

Он некоторое время смотрел на нее, как будто не был уверен, что заслужил. Затем, медленно, он взял кружку у меня из рук, коснувшись моих пальцев в перчатках своими, вероятно, замерзшими. Шарф слегка соскользнул с моей шеи на ветру, но я не стала его поправлять.

Мы сидели в тишине на ближайшем поваленном дереве. Он пил чай. Тишина между нами больше не казалась напряженной.

Закончив, он вернул чашку и собрал поленья, которые наколол. Не говоря больше ни слова, мы повернулись к хижине, снег заглушал наши шаги.

Теплый золотистый свет разливался по кухонным столешницам, отбрасывая мягкие тени на камень и дерево. В воздухе витал знакомый и успокаивающий аромат чеснока, тимьяна и медленно кипящего бульона — как дома или как будто дома.

Я стояла у разделочной доски, ритмично нарезая зелень, и равномерный стук ножа успокаивал меня. Каждое движение обдуманное. Базилик, петрушка, розмарин – острые, ароматные масла, выделяющиеся с каждым кусочком. Мои руки двигались сами по себе. Мне не нужно было думать. Это была мышечная память.

Напротив меня у раковины стоял Зейн, его плечи были широкими и спокойными. Он потрошил и чистил рыбу, которую только что достал из морозилки.

Его движения были эффективными, отточенными.

Он всегда методично работал с лезвием. Чисто. Без лишних затрат энергии.

Из угла доносилась негромкая музыка, какая-то старая пластинка, которую он нашел спрятанной на полке в хижине. Слабый джаз, мягкие ноты пианино, растворяющиеся в тепле кухни. Та музыка, которая, возможно, когда-то придавала этому месту романтическое настроение.

Но теперь возникла дистанция. Не в пространстве – мы двигались друг вокруг друга, как всегда, инстинктивно в нашей хореографии, – а в энергии. Как будто тишина между нами имела вес. Как будто каждое невысказанное слово было еще одним поленом в огне.

Тушеное мясо закипало. Зейн тщательно вытер руки. Я засыпала зелень в кастрюлю и помешала, пар поднимался вверх, целуя мое лицо.

По-прежнему нет слов.

Только аромат готовки, жужжание винила, мерцание света от камина, отражающегося в окнах, и мы двое, двигающиеся рядом друг с другом в идеальной, щемящей тишине.

Я заметила, что Зейн стоит рядом со мной, а когда подняла глаза, почувствовала лёгкое прикосновение его пальцев к моей щеке.

Листик петрушки.

У меня перехватило дыхание, грудь сжалась под тяжестью его близости. Жар от плиты не мог сравниться с теплом, которое расцвело внутри меня от его прикосновений. Два дня тишины – пространства, острых углов и попыток не смотреть на него слишком долго – сжались в одну хрупкую секунду.

Я наклонилась навстречу его прикосновению, прежде чем смогла остановить себя. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы сказать, что скучала по нему, вообще ничего не говоря.

Его рука задержалась – теплая, сильная, мужественная на моей щеке.

Мы были так близко, что я могла видеть напряжение в его глазах, вину, прорезавшую морщинку между бровями.

Но когда я встретилась с ним взглядом, в нем было что-то более мягкое. Что-то, что дало трещину стенам, которые я восстанавливала вокруг себя.

Я посмотрела вниз.

Я ничего не могла с собой поделать. Момент растягивался, и я нарушила его первой, опустив взгляд в пол, как будто могла найти ответ, написанный на древесной текстуре.

Его другая рука поднялась, нежная, но твердая, и он снова поднял мое лицо к своему. Он держал меня так, словно я была чем–то хрупким, но реальным — как будто я не сбежала от него эмоционально, как будто я еще не прошла половину пути.

— Кали... — тихо произнес он. — Это я.

Слова были простыми, но они касались чего-то скрытого во мне. Чего-то испуганного. Что-то, что все еще помнило, как он стал холодным и смертоносным с именем моего брата на устах.

Я с трудом сглотнула. — Ты угрожал моему брату, — прошептала я, наконец-то высказав то, что крутилось у меня в груди с Гавайев. — И я до сих пор не знаю, что я чувствую по этому поводу.

Его большие пальцы коснулись моей челюсти, его голос был едва слышен за тихим кипением нашего ужина. — Я тоже.

Последовавшее молчание не было тяжелым. Оно было честным.

Я сильно прикусила внутреннюю сторону щеки. — И что теперь? Что будет, когда все это закончится? Как мы собираемся это исправить?

Воздух между нами дрогнул. Я увидела, как его челюсть напряглась, взгляд метнулся в сторону, как будто он больше не мог удерживать взгляд.

И вот так что-то холодное и горькое сжалось у меня в груди.

Я сделала небольшой шаг назад, заставляя его убрать руки от моего лица.

— Ты ведь не собираешься возвращаться в Нью-Йорк? — Спросила я, хотя уже знала ответ.

Он не ответил. Просто стоял, его широкая фигура вырисовывалась в золотистом свете кухни, такой же тихий, как снег, падающий за окнами снаружи.

Горячие слезы потекли по моим щекам, но я изо всех сил моргала и не опускала подбородок. Я не хотела распадаться на части перед ним. Не сейчас. Не после всего.

— Для меня там ничего нет, Кали, — наконец сказал он грубым, как гравий, голосом.