Недозволенная память. Западная Беларусь в документах и фактах. 1921-1954.
Шрифт:
«введение особых паспортов и фактическое переселение молодежи, с тем чтобы оторвать всякую связь с националистическими настроениями родителей и друзей, — явная дискриминация, что может еще больше ожесточить местное население. Что касается молодежи, то, уклоняясь от насильственной высылки, она наверняка уйдет в леса и вольется в ряды вооруженных бандитских формирований»{1}.
О том, как разворачивались события в послевоенной деревне, расскажем, исследуя карательную практику партийно-правительственных структур по удушению крестьян на примере одного района Барановичской области — Ляховичского.
Удавка на шее
Вавгусте 1944 г. ляховичская газета «Советский патриот» требовала, публикуя постановление райисполкома, «агрономам, врачам, учителям, техникам и другим, находящимся в районе, явиться для регистрации» и «возвратить, — это касалось всех, — движимое и недвижимое имущество, находящееся в частном владении граждан». «За уклонение от регистрации или сокрытие от сдачи имущества, — грозила районка, — будут приняты меры согласно закону от 7 августа 1932 г.»{2}. Закон, запугивая которым требовали подчинения, печально известен в народе как «закон о колосках». Он гласил:
«…применять в качестве меры судебной репрессии за хищение колхозного и кооперативного имущества высшую меру социальной защиты — расстрел с конфискацией всего имущества»{3}.
Для сведения: за неполных 5 месяцев 1933 г. по этому детищу ЦИК и СНК СССР было осуждено 54645 человек, 2110 из которых приговорены к смертной казни. Приговоры в 1000 случаев приведены в исполнение{4}.
Вместе с драконовским законом принимались меры экономического удушения. Деревня рассматривалась как «доходное» частное предприятие и обкладывалась непосильными налогами.
Районное руководство, словно опытный охотник, набросило и туго затянуло, не давая вздохнуть, на шее сельчан госпоставочную удавку, потребовав сдачи картофеля, молока, мяса, шерсти и выполнения плана по заготовке и вывозу леса. Судьбу тех, кто не в состоянии был вовремя рассчитаться с грабительскими поборами, решал суд. Например, в августе 1945 г. гражданку Прихач Зою Ляховичский суд приговорил
«за невыполнение мясо- и молокопоставок заплатить за молоко и мясо в перерасчете по рыночным ценам 2000 рублей и к штрафу на 4000 рублей»{5}.
Помимо налогов, количество которых с каждым днем росло, сельчан принуждали подписываться на облигации государственного займа, сдавать деньги в различные фонды. Нередко отказ от той или иной подписки приводил к аресту. Одновременно, посредством введения так называемой аграрной реформы, принимаются меры по сокращению земельных участков, что неминуемо вело к еще большему ухудшению материального положения села. В соответствии с решением ЦК КП(б)Б и СНК БССР (ноябрь 1944 г.) реформа ограничивала нормы землепользования на каждое крестьянское хозяйство — до 15 га. «Излишки», как это было в 1939 г., забирало государство. Любая попытка спасти свою кормилицу — землю, как это произошло, например, с гражданином Слива из Подьязовского сельсовета, арестованного и осужденного к длительному сроку тюремного заключения «за сокрытие земли», жестоко каралась{6}. В феврале 1945 г. у 99 крестьянских хозяйств обрезали земли в количестве: пахотной — 84,6 га, сенокоса — 33,75 га, пастбища — 15,50 га{7}. В 1946 г. «уплотнили» еще 81 хозяйство. Но это был еще не конец: все только начиналось.
РК КП(б)Б, требуя скорейшего изъятия излишков земли, указывал:
«Имеются еще хозяйства, которые в своем пользовании имеют земли свыше установленной нормы и пользуются наемным трудом»{8}.
В деревни, в которых находились хозяйства, попавшие в «черные» списки, выехали отряды советских и партийных чиновников для «точного выявления и раздела земли и скота»{9}. Ими было переписано 9238 хозяйств единоличников, имеющих: крупного рогатого скота — 12332, свиней — 7069, овец — 6342, коз — 19, лошадей — 5805 {10}. В Ляховичах, едва узнав о реальных цифрах, всполошились. Неслыханно! По всей области поступают доклады о сплошной коллективизации, а тут, страшно подумать, процветают и вольготно чувствуют себя «враждебные элементы». Поступили, как всегда, мудро: «неблагополучную» статистику, засекретив, скрыли. Гриф секретности сняли лишь в 1989 г.{11}
Дальнейшее наступление государства на деревню, перелом в антикрестьянской политике ознаменовало постановление XIX съезда КПБ (февраль 1949 г.). На долгие годы оно, установив окончательные сроки коллективизации, легло в основу деятельности местных советских органов.
Сельских жителей, сгоняя на деревенские сходы, агитировали, обещая изобилие, вступать в колхозы. Но принудительные меры и агитация на практике оказались слабыми стимуляторами. Такое положение беспокоило власти района, которые усмотрели в этом «националистические антисоветские взгляды». Не остались в стороне и чекисты, чье бдительное око следило не только за жизнью крестьян, но и за их поведением.
В конце 1949 г. решено было нанести новый удар по деревне. Для начала сельчан — толковых и умелых хозяев, исхитрившихся в годы военного лихолетья сберечь свои хозяйства, а вместе с ними и непоколебимое желание жить, как деды и прадеды, разделили на своих и «чужих» — кулаков. В разряд кулацких в 1947–1949 гг. попало 1257 хозяйств бывшей Барановичской области{12}. Потом «кулаков» превратили в живые мишени, а деревню — в испытательный полигон. Основанием для отнесения к числу «врагов», согласно циркуляру Совета Министров БССР № 1200 от 6.09.1948 г. «О налогообложении кулацких хозяйств в западных областях БССР», служило наличие мельницы и использование наемного сезонного труда. Это постановление с воодушевлением встретили местные партийно-советские органы, которым поручалось в сжатые сроки изучить «сельский вопрос».
9 октября 1949 г. в Ляховичах прошло внеочередное заседание райсовета депутатов трудящихся, на котором присутствовали: председатель райисполкома Соколенко, секретари РК КП(б)Б Кобяко и Семенов, заместитель председателя райисполкома Пульянович, начальник РО МГБ Кобзарев, за секретаря Силин, заведующий РАЙФО Петкевич и все, без исключения, председатели сельских Советов. В этот день единогласно утвердили решение сельских Советов: «О начислении сельхозналога и отнесении хозяйств к числу кулацких». Инструктируя присутствующих, Кобяко требовал:
«Проводя работу по организации колхозов, следует воспитывать у трудящихся — крестьян, колхозников и депутатов чувство жгучей ненависти к кулакам, как к злейшим врагам нашей Родины»{13}.
Глава районного МГБ, сославшись на Ленина, призвал:
«Беспощадная война кулаку! Смерть ему!»{14}
Покинув райцентр, сельское руководство, используя законные методы, стало творить произвол. Практика их работы — это иллюстрация преступной вседозволенности, ничем не уступающая воровскому беспределу.
Очередная волна репрессий накрыла семьи сельских интеллигентов, бывших старост и военнопленных — О. П. Стыкуть, А. Н. Свистунович, О. С. Таранда, Е. Г. Свистунович, Н. Н. Сокол, И. Ф. Жданович. «Муж Максим был солтысом, осужден на 15 лет», — гласило заключение, вынесенное, к примеру, на семью Е. Свистунович»{15}.
Вот еще несколько примеров. «Петр в 1943–1944 гг. работал директором Жеребковичской школы. Осужден за это», «Во время войны Анатолий и Иван работали заведующими начальными школами», «сын Алексей в годы войны работал учителем в Кривошинской школе», «был очередным солтысом в деревне» — это выдержки из приговоров сельских Советов, которые сохранило время{16}.