Недозволенная память. Западная Беларусь в документах и фактах. 1921-1954.
Шрифт:
Не надеясь на милость районных и областных чинуш, Бокша Елена Денисовна, жительница д. Своятичи, спешно приехала в Москву, подала прошение — десятое по счету — на имя Сталина. В нем, в частности, говорилось:
«Мне 67 лет, я старуха. Одна — без лошади, земля мне не нужна. Имею всего 5 кур. С государством, продав дом, рассчиталась как могла: сдала 100 кг картофеля: все, что заготовила себе на зиму. Спасите меня, я не кулак!»{52}
Урбанович В. А., отправляя жалобу на имя председателя Верховного Совета СССР Шверника, писал:
«Налог есть незаконный, а лишь только насилие над народом»{53}.
Еще один автор, чью жизнь искалечила «сплошная коллективизация», — Васюк Н. Ф. из д. Своятичи, отправляя «кремлевским вождям» крик своего сердца, умолял:
«В годы войны все забрали немцы. Что осталось, забрал сельсовет. Заведующий РАЙФО Свинухов увел последнюю корову к себе домой и предупредил: «будешь жаловаться — посажу за неуплату налогов». Прошу, спасите мою семью от голодной смерти»{54}.
Чудовищный маховик репрессий, безжалостно перемоловший жизни 543 жителей Ляховщины, успокоится лишь в марте 1953 г. По имеющимся в Барановичском филиале госархиве сведениям, в 1947–1949 гг. в разряд кулацких попало 1257 хозяйств бывшей Барановичской области{55}. Так, по существу закончилась сплошная коллективизация.
Что дала коллективизация Ляховщине, и не только ей?
Следствием активной «ликвидации кулачества как класса» стал массовый рост детской безпризорности. Во времена тотальной выкорчевки так называемого кулацкого элемента на территории Барановичской области было зарегистрировано 26 детских домов, 2 из них — № 1 (д. Гуличи) и № 2 (д. Своятичи) — в Ляховичском районе{56}. Разумеется, основным их контингентом были «дети войны», но было и огромное количество тех ребятишек, что тоже стали невинными жертвами войны с собственным народом.
Из-за того, что коллективизация не была подготовлена экономически, политически, и, что важно, психологически, но проводилась, как и требовало высшее партийное руководство, форсированными темпами, колхозы Беларуси, несмотря на то, что в 1946–1951 гг. получили от государства около миллиарда рублей, так и не стали продуктивными. Не спасало и то, что с 1952 г. для уборки урожая в колхозы ежегодно на несколько недель стали в массовом порядке посылать горожан. И кредиты, и недоимки колхозов государству приходилось списывать{57}.
По существу, сельскохозяйственная политика 1940-1950-х гг. завершилась банкротством. Несмотря на увеличение в период 1945–1950 гг. поголовья скота по отношению к довоенному периоду на треть(естественно, за счет «кулаков»), мяса было получено почти на столько же меньше, чем в 1940 г. Производительность молока не достигла и 60 % довоенного уровня. Даже такой показатель, как объем посевных площадей, не был выполнен. И объяснить снижение сельскохозяйственного производства в 1950–1952 гг. одними лишь последствиями войны никак нельзя. Хотя бы потому, что все перечисленные показатели в послевоенный 1946 г. были выше{58}.
Резюмируя все вышесказанное, приходим к следующему итогу: гонения на белорусскую деревню не принесли желаемых результатов. Лишение сельских жителей экономической самостоятельности не способствовало установлению социалистических отношений. Власть добилась одного: деревня превратилась в единый концлагерь. Массовая депортация выкосила наиболее крепких опытных и добросовестных тружеников, единственная «вина» которых состояла в том, что они просто хотели быть самими собой — хозяевами собственной судьбы, а не новыми крепостными ХХ века. И не удивительно, что в деревне появился новый социальный тип сельского труженика — бессловесный, покорный исполнитель, исповедующий в качестве основного принципа поговорку «моя хата с краю». На долгие годы в нашем обиходе закрепится презрительно снисходительное определение необразованного, безразличного, отчасти туповатого работника — «колхозник».
Но деревня, пусть даже и скрытно, продолжала жить по своим законам, что для сталинистов и их последователей представляло еще большую опасность. Более того, преследования и гонения только подтолкнули многих западных белорусов, избежавших московского геноцида, пополнить отряды сопротивления (речь о котором пойдет в следующем разделе).
Такова далеко не полная цена коллективизации. «Признать незаконными, противоречащими основам граждан и социально-экономическим правам человека репрессии и полностью восстановить права этих граждан» — вынесет свой справедливый, хоть и запоздалый вердикт история{59}.
РАЗДЕЛ XVI. ОБРЕЧЕННЬІЕ НА СОПРОТИВЛЕНИЕ
Мы сапраўды выступалі супраць таталітарнага сталінскага рэжыму на Беларусі, таго антынацыянальнага гвалту і ўдушэння, які панаваў на нашай Бацькаўшчыне. А аддаленнай перспектывай нашага вызваленчага руху была барацьба за свабоду і незалежнасць Беларусi. Шлях да гэтага ляжаў праз супраціў гвалтоўнай русіфікацыі i зьнявазе нацыянальных сьвятыняў. Міжнародная палітычная сітуацыя была вельмi напружанай, а гвалт агіднага сталінскага рэжыму нясьцерпна абуральным. I хоць няроўнае змаганне патрыётаў завяршылася паразай, сваім ахвярным рухам мы імкнуліся не здрадзіць запаветам сваіх продкаў. Iнакш мы жыць не маглi i не хацелі.
Политика, проводимая Сталиным в послевоенной Беларуси, вынудила многих западных белорусов, не захотевших смириться с советской оккупацией, стать на путь борьбы. Эта борьба, охватившая всех и вся, принимала все более широкий характер. Наиболее острой и результативной ее формой явилась организованная, имеющая единый центр, борьба отрядов сопротивления, а также боевых подпольных групп и организаций.
Глава I. Полет в бессмертие
Обзор имеющихся документов позволяет выделить три этапа антисоветского сопротивления.
Волонтеры свободы
Первый этап (27 июня 1941 — 27 июня 1944 г.) хронологически совпадает с началом национал-социалистической оккупации, продолжается до начала проведения военной операции «Багратион» и до завершения работы 2-го Всебелорусского конгресса БЦР в г. Минске. На этом этапе создаются подпольные организации и группы, формируется агентурная сеть. Вырабатываются методы борьбы.
Особенность первого этапа заключалась в следующем. Как мы уже отмечали, в 1941–1943 гг. никакого советского партизанского движения на территории Барановичской области не было, так как все московские функционеры в спешке покинули ее еще в первые дни войны. Остались только те, кто решил вырваться из лона советской тоталитарной системы. Они-то и пошли работать к нацистам «дальмечерами», следователями СД и т. д. Их было мало. Тем не менее на них тут же посыпались доносы со стороны поляков, которые сразу встали на путь сотрудничества с захватчиками. Поляки готовили списки белорусских деятелей, которые были им опасны — и, стремясь их изолировать, преподносили немцам как «коммунистов». Немцы же, в свою очередь, расстреливали их, не проводя даже допросов. Это и стало главной причиной возникновения белорусского подполья. Его основу заложили белорусы, которые, уходя в леса, организовывались в первые национальные партизанские отряды.
Согласно воспоминаниям Я. Тавпеко [1] , к
«этим отрядам присоединились советские офицеры — оруженцы. Они даже становились атаманами, как, например, майор Шанько. Таким образом, сформировался и мой отряд из хлопцев Новогрудчины, Слонимщины, Барановщины, который дислоцировался под Лесной» {1} .
Для чего же создавались белорусские партизанские отряды? Вот что об этом сообщает сам Тавпеко:
«Российско-немецкая война была войной двух оккупантов нашей Родины, и не в наших интересах было сложить за них головы. Мы старались сохранить молодые силы, чтобы дать отпор полякам, когда они попытаются вновь захватить Западную Беларусь» {2} .