Чтение онлайн

– Друзьями?
– переспросила она.
– Не знаю, Юра.

– Почему?

– Быть другом - это много. Но быть только другом - для женщины иногда мало.

– Я понимаю, понимаю - оробел он, чувствуя, что трезвеет под ее непонятным взглядом.
– Я все понимаю.

– Спасибо хоть на этом, - смиренно поклонилась она, а в голосе чудилась убивающая насмешка.

Надо было что-то делать, чем-то ответить, показать, что он не мальчишка. Юрий быстро налил себе водки, выпил один.

– Вы обиделись?
– спросила Полина.

– Нет.

– И не стоит. Иногда я бываю злой.

– Ладно.
– Он налил еще.

– Не надо, - мягко удержала она руку.
– Хочешь, спою?

Полина прищурилась, смотрела куда-то вверх, в темный угол.

У зари, у зореньки много ясных звезд,

А у темной ноченьки им и счету нет...

Голос у Полины грудной, мягкий. Какая-то тоненькая, однозвучная нотка дрожала в нем. Юрию казалось, что вот-вот она оборвется, эта жалобная, из глубины идущая струнка, и женщине будет тяжело от этого. Он положил руку на ее плечо, запел, заглушил голос Полины:

Горят звезды на небе, пламенно горят,

Они сердцу бедному много говорят...

– Ты знаешь?
– благодарно улыбнулась она.

– Знаю.

– Ну и не надо ее больше. А то я расплачусь.

– Вот те на!

– Я ее в одиночку пела. Часто... Ну, не будем... Лучше чай принесу. А ты поднос пока поставь гут.

Медный начищенный поднос весело заблестел под электрической лампочкой. Бесстужев подмигнул перекошенному, смутному отображению своего лица, запел:

Он пожарник толковый и ярый,

Он ударник такой деловой,

Он готов затушить все пожары,

Но не хочет тушить только мой...

– У тебя богатый репертуар, - сказала Полина, появляясь с чашками в руках.

– От Патлюка заимствую. Песня в строю - больное место его.

– Противный твой ротный.

– Обыкновенный.

– Нет, противный. С виду лихой, а внутри лицемер. Я всех приятелей Горицвета терпеть не могу. Подобрались такие - перед начальством дрожат. Свое слово даже шепотом сказать боятся. Да и нет у них своих слов... Ты с сахаром будешь?

– Безо всего, только покрепче. Почему лицемер?

– Мы уже скоро год, как разошлись с Горицветом. Жить с ним в одном доме тошно. А он просит - не уезжай. Боится, что узнают в полку, репутация его подмокнет. Ходатайствует, чтобы на Дальний Восток перевели. Уедет туда один, все тихо и мирно.

– Скоро?

– Осенью обещают перевести... Он мне сказал: живи как хочешь, делай что хочешь, только соблюдай форму, чтобы в полку нареканий не было... Вот тебе человек. И Патлюк такой же.

– А разошлись почему?
– Голос Бесстужева заметно дрогнул.

– Не люблю.

– А раньше-то?

– А раньше дура была. Окончила техникум, не успела одуматься, осмотреться. Приехал командир, в форме. Ухаживает, девчонки завидуют... Вышла замуж. Он в Средней Азии служил, два года с ним только и виделись, что в отпуску. А сюда вместе приехали. Старик он. Не возрастом, а душой старик. Смеяться не умеет. На двадцать лет вперед всю жизнь рассчитал, знает, когда и какое звание получит. И боится, как бы чего не вышло. Начальник на него хмуро посмотрит - три дня сумрачный ходит. И еще морковные котлетки ест. Брр!
– брезгливо повела плечами Полина.
– Я девяносто четыре дня терпела. Днем отвлекусь - ничего. А вечером, как он вернется, хоть из дому беги... Ну, на девяносто пятый день я ему сказала: собирай свои блокноты агитатора и прочие первоисточники, отдай мне мои тряпки и в эту комнату - ни ногой.

– Так и сказала?

– Ага, - озорно улыбнулась Полина.
– Его надо было ударить в лоб, ошеломить, чтобы растерялся. А то пришлось бы мне слушать лекцию о значении семьи в социалистическом обществе... С тех пор так и живем. У нас и коридоры разные. И, знаешь, давай не вспоминать о нем. Была черная страница, а теперь она вырвана.

– Вот и хорошо... Протяни руку, там сверток в шинели.

Полина привстала.

– Ой, духи! Мне? Ну, спасибо, - обрадовалась она, благодарно прижимаясь щекой к его плечу.
– И как раз мои любимые... Ты шел только из-за книги, да?

– Нет, не только.

– Ты очень недогадливый, - серьезно сказала Полина.
– Неужели ты ничего не замечал?

– Замечал, конечно. Но я думал, что это вообще... Кокетство, что ли... Ну, может, и с другими так...

– А ты видел?

– Пожалуй, нет.

– Пожалуй, - повторила она.
– Я помню, как ты первый раз в библиотеку пришел. Смотришь строго, а сам такой молодой-молодой. Спросил у меня, как записаться, и покраснел.

– Это у меня часто бывает, кожа такая.

– Не храбрись. Покраснел - ладно. Но улыбнулся-то как! Потом эта улыбка мне весь день работать мешала. Хорошо улыбнулся, как спящий ребенок.

– Спасибо, - хмыкнул он.

– Нет, правда, так было. Потом Патлюк заявился. Спрашиваю: это в вашу роту новый мальчик прибыл? А он: гы-гы, хорош мальчик. Взводом командует...

– Времени-то двенадцать уже!
– спохватился Бесстужев.
– В роту пора.

– Среди ночи?

– Надо ведь.

– У меня места хватит.

– Дежурство проверю, - упрямился он, а самому очень не хотелось уходить.

Сидел бы и сидел так, ощущая на плече приятную тяжесть ее головы.

– Оставайся. Я на кухне лягу. Кушетка там у меня.

– Хорошо, - согласился Бесстужев, с трудом сдерживая нахлынувшую радость.
– Ну, а свежим воздухом подышать можно?

– Дверь найдешь?

– Постараюсь.

Стоя на крыльце, он жадно курил папиросу, вдыхая вместе с дымом бодрящий, обжигающий горло воздух. Курил торопливо, хотелось скорей вернуться к Полине. Старался не думать ни о чем, гнал от себя все мысли. Пусть будет так, как должно быть.

Когда он возвратился в комнату, Полина возилась на кухне.

– Иди, - сказала она.
– Там все готово.

Стол в комнате был уже убран, кровать раскрыта. Юрий снял сапоги, подвинул стул, аккуратно сложил гимнастерку и галифе. Лег, не погасив света. После жесткого матраца непривычно было на мягкой перине. Не шевелясь, напряженно ловил звуки, доносившиеся из кухни. Вот заплескалась вода, звякнуло что-то. Почудилось - всхлипнула Полина. Неужели плачет? Но почему? Хотел окликнуть, но не посмел.

На кухне наступила тишина. Бесстужев хотел уже подняться, загасить свет, когда послышались легкие, крадущиеся шаги.