Чтение онлайн

Полина вошла осторожно. Длинная белая рубашка скрывала ее до самых пяток. Подняв полные руки с ямочками на локтях, потянулась вывернуть лампочку. На одну секунду увидел он плавный изгиб оголившегося плеча, смолянисто-черные волосы под мышкой.

Лампочка мигнула и погасла.

– Не уходи, - шепотом попросил Юрий.

8

Игорь развалился на диване, задрав на валик ноги в ботинках, выталкивал изо рта дым, чтобы получались кольца, и лениво следил, как сизые круги, расширяясь и колеблясь, поднимаются к потолку. В комнате было полусумрачно, наступал вечер. Снег на крыше дома через улицу казался фиолетовым. За столом, вполоборота к Игорю, сидел Альфред Ермаков, сосредоточенно шевелил толстыми губами, читая книгу, выписывал что-то. Работал он в нижней рубашке, рассеянно почесывал белую, пухлую грудь. На глазах очки с массивными выпуклыми стеклами.

– Двенадцать, - сказал Игорь.

– Двенадцать - чего?

– Подряд двенадцать колец.

Альфред сдвинул на лоб очки, прищурился.

– Твое поведение позволяет сделать некоторые выводы.

– Давай, послушаю.

– Прежде всего - данный субъект, а именно студент Булгаков, не отличается усидчивостью и трудолюбием. Второе - спокойствию данного субъекта накануне экзамена можно только позавидовать.

– Маркунин меня не завалит.

– А собственная совесть?

– Она подсказывает мне: отдохни, чтобы прийти на экзамен со свежей головой.

– Хорошая у тебя совесть, Игорь.

– Первый сорт.

– А я вот не могу так.

– Тебе и нельзя. Полез в аспирантуру звезды хватать, значит, терпи, гни горб богатырский.

– Я не усну спокойно, если не сделаю все, что наметил.

– Никогда не делай сегодня того, что можно сделать завтра.

– Сам придумал?

– Нет, Марк Твен, кажется.

– Не очень умно.

– Не все умное - правильно.

– Ты сегодня склонен философствовать. С чего бы?

– Поживешь с тобой - зафилософствуешь.

– Приятно слышать, - буркнул Альфред, наклоняясь над книгой.

– Слушай, ученый, закрой талмуд. Все равно заниматься не дам.

– Нельзя же так, Игорь! Опять проболтаем весь вечер.

– Все можно. Завтра уеду, вот тогда и сиди.

Альфред встал, потянулся, грузно переваливаясь, подошел к дивану. Он и сам любил порассуждать и был доволен, что нашел в Игоре терпеливого слушателя.

– Подвинься, - попросил он, садясь рядом.
– Должен заявить, Игорь, что ты склонен к деспотизму.

– По отношению к тебе, что ли?

– Не только. К Насте, например. Она чудесная девушка и, вероятно, любит тебя.

– Может, и так.

– А что за отношение у тебя к ней? Она приходит в гости, а ты, вместо того чтобы занимать ее, посылаешь за папиросами.

– Не посылаю, а прошу.

– Хорошая просьба. "Настя, папирос принесла бы", - подражая Игорю, грубовато сказал Альфред.

– Ну и что? Она же одета была. Спустилась вниз, и дело в шляпе.

– Вообще, ты интересный индивидуум. Этакая завидная провинциальная непосредственность. Ты воспринимаешь мир в его первой философской категории.

– Что-то я такой категории не знаю.

– Естественно. Она существует в моей системе. Я пришел к выводу, что люди по своим восприятиям окружающего делятся на три группы.

– Разжуй.

– Постараюсь, если дашь спички.

– Держи, слушаю.

– Изволь. Человек просто воспринимает факты и явления такими, какими они возникают перед ним. Без анализа причин и следствий. Началась война, погасла спичка, в 1709 году была Полтавская битва, на улице идет снег, умерла Авдотья Филипповна. Ум фиксирует эти факты, и человек подступает, сообразуясь с ними. Если холодно - надевает пальто, принесли повестку отправляется на военную службу, если скучно - пускает дым в потолок. Все просто и ясно.

– Это мне?

– Именно.

– Ну и врешь, - рассердился Игорь.
– У меня до черта путаницы в голосе. Я вот дружу с Настей, а думаю о другой. И Настя знает о ком. Я хочу ей теплое слово сказать, да не получается. Настя это видит. Ей тяжело, и у меня кошки сердце царапают. Это, по-твоему, как?

– Ты говоришь о явлениях другого порядка. Тут превалирует инстинкт, а не философия. Но все-таки это в какой-то мере шаг ко второй категории восприятия, когда человек начинает видеть и понимать всю сложную взаимосвязь фактов и явлений. Это, дружище, самый тяжелый период. Понимаешь все и ничего не понимаешь. Ну, например, погасла спичка. Пустяк, да?

– Пустяк.

– А у меня это сразу вызывает серию вопросов и ассоциаций. Почему погасла? Плохо пропитана серой? Фабрика экономит. У хорошего дела экономии материалов - появился другой конец и бьет по людям. Если хочешь, эта гаснущая спичка имеет даже политическое значение. В руках зарубежного пропагандиста она явится доказательством, что Советы неспособны делать даже хорошие спички... Возникает мысль, долго ли еще человечество будет пользоваться столь примитивным средством, чем и когда будут заменены спички; вспоминаются огромные пожары, возникшие от крохотного огонька и уничтожившие целые города...

– Хватит!
– перебил Игорь.
– Понес ты, как лошадь невзнузданная.

– Погоди, слушай. Самое главное, что я будто и не думаю обо всем этом. Все возникает мгновенно в различных клетках мозга. Возникает и пропадает, вытесняется другим. И так непрерывно.

– Ты это серьезно говоришь, а?
– нахмурился Игорь.

– Вполне.

– Тогда мне просто, жалко тебя. Представляю, сколько у тебя возникает этих... ассоциаций, ежели действительно умрет какая-нибудь Авдотья Филипповна. Рой! Туча! С такой головой в желтый дом - прямая дорога.

– Вообще это очень трудно, - отозвался Альфред, протирая платком очки.
– Но я доволен. Глубже осмысливается мир.

– Ну, а третья твоя категория - это уж, наверно, совсем гроб с музыкой?
– предположил Игорь.

– Ошибаешься, наоборот. Люди третьей категории способны сразу воспринимать явления и в их простоте, и в их сложности. Понимаешь, человек познает факт. И без особых усилий сразу улавливает, определяет всю его многогранность, взаимосвязь с другими фактами и явлениями, ретроспективу и перспективу. Человек просто и без усилий воспринимает сложное и делает выводы. По-моему, это и есть достоинство великого ума.

– Ты-то лично как, дойдешь до жизни такой?
– спросил Игорь.

– Откровенно говоря, не знаю. Пока что у меня в голове сумбур. Нет у меня духовной точки опоры, и в этом, видимо, вся беда. Раньше была идея: марксистское учение, построение коммунистического общества. А теперь и это стало для меня сложно и смутно.

– В комсомоле ты не был зря.

– Думаешь, помогло бы?

– Факт. Потерся бы среди ребят, подучился.

– Я учусь. И чем глубже забираюсь в дебри социальных вопросов, тем сильнее запутываюсь.