Чтение онлайн

Суета становилась какой-то особенной, не учебной, а предвкушающей. Кто-то обсуждал билеты на поезд, кто-то паковал чемоданы, смеялся громче обычного, будто хотел унести с собой побольше воспоминаний. Комнаты постепенно пустели, двери всё чаще оставались закрытыми, и шаги эхом разносились по длинным коридорам.

Зимний Атлас был красив по-своему, строгий, укутанный в снег, с высокими окнами, за которыми медленно кружились крупные хлопья. Вечерами во дворе зажигались гирлянды, и их мягкий свет ложился на белые дорожки, превращая всё вокруг в тихую открытку. Деревья стояли неподвижно, в серебряном инее, а воздух казался прозрачным и звенящим.

Я приняла правила игры. Если ледяной принц хотел тишины, он её получил. Я методично вычеркивала его из своего окружения. Я перестала ходить на ужины, чтобы не видеть, как он демонстративно смеется в окружении своих новых поклонниц. Я больше не поднимала головы, проходя по коридорам, изучая рисунок на полу так, будто от этого зависела моя жизнь.

Я понимала, что он, сволочь. Высокомерный, самовлюбленный подонок. Мой разум презирал его. Но моё тело, оно жило своей, отдельной от мозга, постыдной жизнью.

Ночи в Атласе стали моим персональным адом. Когда гас свет, а за окном только ледяной ветер царапал стекла, стены комнаты сжимались, оставляя меня один на один с этой удушающей жаждой. Я закрывала глаза, и реальность истончалась, вместо тишины я слышала его рваное дыхание, а в воздухе, казалось, разливался запах его парфюма.

Я ненавидела себя за то, что сейчас делаю, но пальцы уже жили своей жизнью.

Мои руки скользили по телу, и я до боли зажмуривалась, заставляя себя поверить, что это его ладони широкие, властные, грубые, сминают мою кожу. Я представляла, как Клим смотрит на меня своим тяжелым взглядом, от которого внутри всё плавится.

Я вела кончиками пальцев по шее, ниже, к ключицам, имитируя его собственническую манеру прикасаться, будто он оставляет на мне клеймо. Мои ладони опускались к груди, и я выгибалась на простынях, ловя ртом воздух, потому что воображение рисовало его губы, его резкие укусы. Я шептала его имя в пустую темноту, и это было похоже на бред.

Когда пальцы спускались еще ниже, в самый эпицентр этой ноющей, невыносимой пульсации, я представляла, как он прижимает мои запястья к кровати, не давая пошевелиться. Моё дыхание становилось рваным, а всхлипы тонули в подушке. Я трогала себя так, как хотел бы он, требовательно, почти зло, высекая искры из собственного тела. Каждое движение было пропитано этим позорным, лихорадочным желанием, которое он пробудил и бросил.

В момент, когда накатывала волна, я видела перед собой его лицо, ту самую безумную усмешку и глаза, полные торжества. Я сгорала в этом фантомном огне, содрогаясь от оргазма, который приносил лишь секундное облегчение, а потом еще более глубокое чувство пустоты.

Я понимала, что просто им одержима. Мне нужно было быть холодной, беспристрастной, чтобы растоптать его. Но в итоге, я топталась по себе самой, по своей адекватности, по своим чувствам. Играя в беспристрастность, не могла отвести от него взгляд, когда он не видел. Также, как и сейчас.

Он стоял у огромного панорамного окна в библиотеке. Один. Без своей свиты. В черном свитере с высоким горлом, на фоне белого безумия за стеклом.

Клим стоял спиной ко мне, и я, пользуясь его минутным одиночеством, позволила себе то, от чего воздерживалась неделями. Я жадно, почти до боли в глазах, впилась взглядом в его фигуру.

Мой взгляд скользил по его широким плечам, обтянутым черной тканью свитера, и я физически чувствовала, как внутри всё начинает плавиться. Я представляла, как эта ткань ощущается под моими ладонями, как под ней перекатываются мышцы. Вниз, к его узким бедрам, к рукам, которые лениво покоились на подоконнике. Я смотрела на его длинные пальцы и вспоминала как они умеют находить самые уязвимые точки на моем теле.

Моё дыхание стало глубоким и влажным. Я чувствовала, как бра неприятно натирает соски , ставшие твердыми от одного только взгляда на его затылок. Между ног разлилась знакомая, позорная тяжесть, та самая ноющая пульсация, которая мучила меня по ночам. Я буквально пожирала его глазами, представляя, как он сейчас развернется, сорвет с меня одежду и прижмет к этому холодному окну, вбиваясь в меня со всей своей яростью.

И в этот момент он обернулся.

Резко, словно мой взгляд физически коснулся его кожи. Я не успела спрятаться. Я стояла, застигнутая на месте преступления, с расширенными зрачками и губами, которые непроизвольно приоткрылись, ловя воздух. Мой румянец был не от смущения, это был лихорадочный жар возбуждения, который невозможно было скрыть.

Клим замер. Его глаза, холодные и серые, как зимнее небо, медленно прошлись по моему лицу. Он не усмехнулся. Вместо этого его ноздри чуть расширились, улавливая мой сбитый ритм. Он опустил взгляд ниже, на мою грудь, которая ходила ходуном, на мои пальцы, судорожно вцепившиеся в учебники.

Он читал меня как порнографический роман. Он видел всё, и то, как я дрожу, и то, как намокла ткань моего белья под его тяжелым, сканирующим взглядом. Его взгляд задержался на моих бедрах, и я почти почувствовала этот напор, словно он уже раздевал меня прямо здесь.

Я развернулась на каблуках и пошла прочь через пустой холл.

Я не оборачивалась. Только когда за мной закрылась тяжелая дверь лестничного пролета, я прислонилась к холодной стене и заставила себя дышать. Тело всё ещё выло от нереализованного желания, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами стояло его лицо.

Я ушла. Но я знала, что сегодня ночью в моей комнате его образ вернется с новой силой, и бороться с собой станет ещё невыносимее.

Я больше не ходила на его игры. Просто в какой-то момент я поймала себя на мысли, что снова стою у ограждения, делаю вид, что мне скучно, а сама считаю секунды до его выхода на поле, и мне стало противно от самой себя.

На следующий матч я не пошла.

Потом ещё раз.

Сначала было странно, как будто я пропускаю что-то обязательное, как лекцию или экзамен. В дни игр весь Атлас жил этим, коридоры пустели, из окон тянуло шумом, криками, гулом трибун. Даже воздух казался вибрирующим, как перед грозой.

А я оставалась.

Сидела в библиотеке дольше обычного, листала конспекты, не понимая ни слова. Бродила по почти пустым коридорам, слушая, как где-то далеко хлопают двери и эхом отдаются шаги. Иногда спускалась в столовую и медленно пила чай, который успевал остыть, пока я смотрела в одну точку.

Я знала, если пойду буду смотреть только на него.

Как он выходит на поле, как лениво потягивается, как поправляет перчатки, как двигается, уверенно, раздражающе спокойно, будто всё вокруг принадлежит ему по праву.

И он это почувствует.

А я больше не собиралась давать ему эту власть.

Передо мной лежала толстая антистресс-раскраска, какие-то бесконечные узоры, листья, переплетающиеся линии, которые требовали только одного, механически водить карандашом и ни о чём не думать. Я выбрала холодные цвета, серо-голубой, пыльно-зелёный и аккуратно закрашивала сегмент за сегментом, будто штрихами могла навести порядок внутри себя.