Непревзойденный
Шрифт:
Адам оперся руками на козлы. «Вы говорили о другом судне снабжения, капитан Ловатт?»
Ловатт повернул голову из стороны в сторону, словно что-то услышал. Или кого-то.
«Наёмники! Война заставляет нас всех жаждать чего-то!» Он снова замолчал, пока ткань мягко скользила по его лбу. «Я не мог предложить своим людям повод умереть, понимаете? Это был жест. Последняя самонадеянность!»
Казалось, он впервые увидел Эвери.
«Кто это? Шпион? Свидетель?»
О'Бейрн попытался его остановить, но Адам покачал головой.
«Это Джордж Эйвери. Он мой друг».
«Хорошо». Ловатт закрыл глаза, и О’Бейрн быстро указал на другую миску. В ней лежала сложенная повязка, пропитанная кровью.
Эйвери смотрел, как тонкая струйка крови стекает со рта Ловатта, словно красный шёлк по его пепельно-серой коже. Мальчик промокнул её, сосредоточенно нахмурившись, как Эйвери видел, когда тот наливал капитану вино.
«Спасибо, Пол. М-мне так жаль…»
Эвери видел множество человеческих страданий и сам перенёс невыносимую боль. И всё же он с огромной горечью думал: почему смерть должна быть такой уродливой, такой бесчестной?
Боль, страдания, унижение. Человек, который когда-то надеялся и любил, а потом потерял.
«Где находится земля, капитан?» Снова сильнее.
Адам тихо сказал: «Мы к северо-востоку от Боны. Нос корабля, запад-юг».
Взгляд остановился на его лице. «Вы позаботитесь о его безопасности, капитан?»
«Я сделаю всё, что смогу». Он помедлил. В чём смысл? «Даю слово, капитан Ловатт».
Ловатт откинул голову назад и уставился на белый подволок. Адам впервые увидел, как юноша Нейпир проявил страх, и догадался, что тот принял Ловатта за погибшего.
Он не должен был сейчас его оставлять. Не мог.
«В гавани было еще два фрегата», — повторил он вопрос и увидел, как карие глаза снова сфокусировались.
«Два. Я тебе говорил?» Он посмотрел на Нейпира и попытался улыбнуться. «Так похожа на твою мать, понимаешь? Так… похожа… на неё».
Адам перегнулся через козлы, ненавидя это: отчаяние, боль, капитуляцию. Этот смрад смерти.
Он резко спросил: «Они поплывут?»
Он чувствовал неодобрение О’Бейрна, его невысказанные возражения. Эйвери застыл, словно наблюдатель; невозможно было догадаться, о чём он думает.
Что-то глухо ударилось о палубу над головой, и послышался звук протягиваемых через блоки снастей. Обычный, повседневный шум на корабле. И там, наверху, были люди. Которые рассчитывают на меня.
Мне не должно быть дела до того, что думают другие.
Он настаивал: «Они поплывут?»
«Да», — Ловатт, казалось, кивнул. «Так что бегите, пока можете, капитан». Голос его слабел, но он попытался ещё раз. «Но обещай мне…» Он тихо вскрикнул, и кровь захлестнула его горло. На этот раз она не остановилась.
О'Бейрн оттащил руку мертвеца от талии Нейпира и оттолкнул его, зная, что любое проявление сентиментальности произведет неизгладимое впечатление.
Адам положил руку на плечо мальчика.
«Это было сделано хорошо. Я горжусь тобой».
Нейпир всё ещё смотрел на изуродованное, окровавленное лицо Ловатта. Хотя тот казался совершенно спокойным, его тело неудержимо трясло.
Адам сказал: «Пошлите за первым лейтенантом».
Он держал руку на плече Нейпира. Ради него или ради меня?
О’Бейрн сказал: «Я прикажу своим людям убраться здесь, сэр». Он пристально посмотрел на капитана, словно обнаружил что-то, что раньше упустил из виду. «Думаю, его скоро похоронят».
«Скажи паруснику. Было ли у него что-нибудь?» Было. Уже в прошлом. Больше не человек. Вещь.
Словно прочитав его мысли, О'Бейрн прямо сказал: «Было бы лучше, если бы его убили сразу!»
Гэлбрейт уже был в большой каюте, с мрачным выражением лица, вселяющим уверенность.
Адам сказал: «Мы похороним его в сумерках».
Эйвери внимательно слушал, опасаясь, что что-то ускользнуло от него. Здесь были моряки, привыкшие к смерти и скрывающие свои чувства в её присутствии.
Гэлбрейт сказал: «У него не было ничего, кроме меча, сэр».
Адам посмотрел на него, его взгляд был отстранённым. Но обещай мне… Что он собирался сказать? Он обернулся и увидел сына погибшего, стоящего прямо у двери, с широко раскрытыми и немигающими глазами. Он смотрел на топчан и, возможно, видел лицо Ловатта до того, как один из матросов накрыл его куском парусины. Того самого мальчика, который отказался подойти к умирающему отцу, даже в последний… Его гнев угас так же быстро, как и вспыхнул. Мальчик был совершенно один. Как и я когда-то. Как и я сейчас. У него ничего не осталось.
Он отвернулся, понимая, что Эйвери наблюдает за ним. Столько всего нужно было сделать. Ловатт назвал это последней затеей. Неужели это всё, что он имел в виду?
Мальчик сказал: «Мне нужен меч, капитан». Его голос был очень сдержанным и чётким, так что даже французские интонации его матери были слышны.
Адам сказал Нейпиру: «Отведи его на нос и доложи моему рулевому. Он скажет тебе, что делать».
Затем, обращаясь к мальчику, он сказал: «О мече мы поговорим позже».
Он подошёл к кормовым окнам и уставился в небо, чувствуя корабль вокруг себя. Непревзойдённый.
Гэлбрейт вернулся. «Приказы, сэр?» И снова спасательный круг. К нормальной жизни. К их миру.
«Упражнение с парусами, мистер Гэлбрейт. Посмотрим, смогут ли марсовые матросы улучшить свои показатели».
Гэлбрейт улыбнулся.
«А завтра я подумал, что мы могли бы поупражняться с восемнадцатифунтовыми пушками, сэр».
Адам оглянулся на спальное отделение. Там было пусто, если не считать его собственной койки, которой он так и не смог воспользоваться. Только меч Ловатта был прислонён к вешалке. Финал.
Он вспомнил замечание Гэлбрейта.
«Не думаю, Ли». Он увидел, как Эйвери сжал кулак. Значит, он уже знал. «Боюсь, завтра всё будет серьёзно».
11. Последнее прощание
Гэлбрейт подавил зевок и поднялся на наветренную сторону квартердека. Ещё одна утренняя вахта, когда корабль снова оживал и обретал свою индивидуальность. Время для каждого компетентного первого лейтенанта делегировать полномочия и выявлять любые изъяны в системе управления, прежде чем капитан обратит на них внимание.