Непревзойденный
Шрифт:
Джон Олдей не очень-то умел скрывать от нее ничего: ни свою любовь к ней и их ребенку, ни свое горе.
Люди, которые не понимали, всегда хотели знать, всегда расспрашивали его, несмотря на её предостережения, о сэре Ричарде Болито. Каким он был, каким человеком он был на самом деле. И всегда спрашивали о его смерти.
Эллдей пытался и продолжает пытаться заполнить каждый день, как будто это был единственный способ с этим смириться. Как признался его лучший друг Брайан Фергюсон: «Как старый пёс, потерявший хозяина. Больше никакого смысла».
И Унис знала, что старая рана тревожит его, хотя, спроси она, он бы всё отрицал. Фергюсон сказал, что ему давно пора было уйти из моря, хотя он лучше всех знал, что Джон Олдей никогда не покинет своего адмирала, своего друга, пока они оба ещё нужны.
Теперь, когда он помогал в гостинице, особенно поднимая бочки с элем на козлы, Унис всё чаще замечала боль на его лице. В будущем она поручит это кому-нибудь из мужчин, если сумеет сделать это так, чтобы Аллдей не заметил.
Она знала, что он иногда ездил в Фалмут, и этим она не могла поделиться, даже не пыталась. Корабли, моряки, воспоминания. Она скучала по тому, что была частью всего этого, не хотела стать просто ещё одним старым Джеком, «размахивающим лампой», как он выражался.
Унис часто думала о тех, кто стал ей близок. Джордже Эйвери, который останавливался здесь несколько раз и писал письма её мужу в море, а также читал ему её письма. Джон сказал ей, что сам Эйвери никогда не получал писем, и это её немного огорчало.
И Кэтрин, которая заезжала сюда, когда ей нужно было побыть с друзьями. Юнис никогда этого не забудет, да и она никогда не забудет.
Всё изменилось, даже в большом сером доме у подножия замка Пенденнис. Фергюсон мало говорил об этом, но она знала, что он глубоко обеспокоен. Адвокаты приезжали к нему из Лондона, чтобы обсудить вопрос о мировом соглашении, сказал он. Имение было завещано капитану Адаму Болито; соглашение было подписано и скреплено печатью. Но возникли сложности. Необходимо было учесть интересы вдовы сэра Ричарда и его дочери Элизабет. Чего бы ни хотел сэр Ричард и что бы ни значила для него Кэтрин.
Куда она теперь пойдет? Что она будет делать? Брайан Фергюсон не стал бы рассматривать такие возможности. Он беспокоился о собственном будущем; они с женой много лет жили и работали в поместье. Откуда лондонским юристам знать о таких вещах, как доверие и преданность?
Она также подумала о поминальной службе в Фалмуте. Она слышала о более грандиозных службах в Плимуте и лондонском Сити, но сомневалась, что они смогут сравниться с единством гордости и любви, а также скорби, царившими в тот день в переполненной церкви.
Ее брат вошел в кухню, его деревянная нога тяжело стучала по каменным плитам пола.
Он потянулся за длинной глиняной трубкой. «Только что говорил с Бобом, сыном кузнеца». Он взял свечу с каминной полки и поднёс её к огню, стараясь не смотреть на неё. «В Каррик-Роудс стоит фрегат. Пришёл сегодня утром». Он увидел, как её пальцы сжимаются в фартуке, и добавил: «Не волнуйся, девушка, никто из её людей не зайдёт так далеко».
Она посмотрела на старые часы. «Значит, он там. Наблюдает».
Он смотрел на дым из трубки, почти неподвижно застыв в тёплом воздухе. Как в тот день, когда его сразили. Все выстроились в ряд, словно игрушечные солдатики. Дым держался и там. Несколько дней. Пока люди кричали и в конце концов умирали.
«У него есть ты и юная Кейт. Ему повезло. Ему повезло больше, чем большинству».
Она обняла его. «И ты у нас, слава богу!»
Кто-то стукнул кружкой по столу, и она вытерла лицо фартуком.
«Нет покоя грешникам!»
Ее брат наблюдал, как она вышла из кухни, и слышал, как она окликнула кого-то по имени.
Держись крепче, Джон. Он не знал, говорил ли он вслух и с кем говорил: с самим собой или с моряком, вернувшимся с моря.
Он услышал взрыв смеха и вдруг возгордился своей аккуратной сестрой и, пожалуй, даже устыдился, что поддался горьким воспоминаниям. Так было не всегда. Он расправил плечи и осторожно, чтобы не сломать, выбил трубку о ладонь. Затем он прошёл в соседнюю комнату и взял пустую кружку. Как в старом Тридцать первом. Встаньте вместе, лицом к лицу.
Он вернулся.
Леди Сомервелл взялась за ручку с кисточками и наклонилась вперёд, когда карета, окрашенная в серые цвета, въехала в величественные ворота. Небо над Темзой было ясным, но после нескольких дней гроз и проливных дождей ничто не предвещало беды.
Она была одна и оставила своего компаньона Мелвина платить мужчинам, которые ремонтировали входную дверь ее дома в Челси.
Силлитоу прислал за ней свою карету, и она видела, как несколько человек на Аллее обернулись, чтобы посмотреть на нее, некоторые улыбнулись и помахали рукой.
Это всё ещё было трудно принять. Смириться. Понять.
Некоторые оставили ей цветы; один даже поставил на пороге её дома дорогую композицию из роз с простой надписью: «Для жены адмирала. С восхищением и любовью».
И, напротив, вчера вечером, вероятно, во время грозы, кто-то нацарапал на той же двери слово «шлюха». Мелвин была возмущена, это оскорбление странно звучало в её глазах, ведь она чувствовала себя частью этого.
Она смотрела, как шевелились уши лошадей, когда карета остановилась. Она снова увидела Темзу. Та же река, но совсем другой мир.
По мере того, как домыслы о войне превращались в факты, она размышляла о том, как эта новость повлияет на Адама. Она написала ему, но по горькому опыту знала, что письма доходят до королевских кораблей с опозданием.
Однажды, проходя мимо Адмиралтейства, она осознала, насколько полной стала её изоляция от мира Ричарда. Она никого не знала в этих оживлённых коридорах или даже «по чёрному пути», как он это называл. Бетьюн был на Средиземном море, в старой команде Ричарда, а Валентин Кин – в Плимуте. Она подумала о заботе Грэма Бетьюна о ней и его яростном отчуждении от жены. Он был привлекательным мужчиной и приятным собеседником. Возможно, к лучшему, что он так далеко.
Мальчик в кожаном фартуке открыл дверь и опускал ступеньку. По крайней мере, его следует избавить от страданий и разлуки, которые влечет за собой война.
Она спустилась и взглянула на кучера.
«Спасибо, Уильям. Это было очень приятно». Она почувствовала его удивление – то ли от того, что она вспомнила его имя, то ли от того, что она вообще заговорила. Она увидела, как его взгляд метнулся к её груди, к бриллиантовому кулону, и так же быстро отвёлся. Как у мужчин, красящих входную дверь. Она видела выражение их лиц. Их любопытство.
Она подумала о слепом лейтенанте и увечных матросах у собора. На их фоне остальные казались ничтожнее пыли.