Чтение онлайн

— Тебя спасаю, дура! — рявкнула Аня, отбрасывая пустую бутылку и вытирая мне лицо мокрым полотенцем. — Ты же красивая девчонка, что вот ты творишь, а?! Знаешь, итог какой у этого всего? Ты просто сдохнешь! Или инвалидом на всю жизнь останешься, овощем, за которым потом кому-то придется дерьмо вытаскивать! Такой ты жизни хочешь?!

Меня снова скрутило спазмом, но желудок был уже пуст. Я посмотрела в ее огромные, полные ярости и какой-то отчаянной боли глаза.

— Нет… — всхлипнула я.

— Тогда какого хрена ты делаешь?!

Если вы спросите меня, в какой именно момент моя жизнь превратилась в настоящий, кромешный ад, я отвечу точно: в тот самый день. Но в то же время я каждый день благодарю вселенную, что в тот момент меня нашла именно Анька Смирнова.

Она не стала вызывать скорую, понимая, что меня тут же поставят на учет и вышибут из универа. Она не стала звонить моему отцу, потому что я, умоляя и рыдая, просила этого не делать.

Она сделала другое.

Она притащила меня, полумертвую, в свою крошечную комнату.

Общага была почти пустой — все разъехались на лето, а Аня осталась, потому что ей нужно было пахать в кофейне.

И она меня заперла.

Больше того — она привязала меня к чугунной батарее. Да, мать вашу, просто взяла и привязала.

Я орала. Я выла. Когда началась настоящая ломка, когда из меня выходил весь тот яд, что я в себя вливала, я проклинала ее последними словами. Умоляла отпустить, обещала ей миллионы отца, угрожала, что Марк ее в бетон закатает.

Анька сидела за своим столом, заткнув уши наушниками, и чертила. У нее тряслись руки, у нее были огромные синяки под глазами от бессонницы, но она не отступала ни на шаг.

Она кормила меня с ложечки насильно бульонами. Напаивала водой. А когда меня начинало ломать так, что я билась головой о стену, она вливала в меня дешевую водку.

Не знаю, где она вычитала этот безумный, кустарный сибирский метод детокса, но это работало.

Она кормила меня, а потом заливала в глотку алкоголь, чтобы он вырубал меня и я просто проваливалась в тяжелый сон, не чувствую, как выкручивает кости.

Два месяца.

Эти два месяца летних каникул стерлись из моей памяти.

Они слились в один бесконечный, липкий, потный кошмар, состоящий из боли, запаха перегара, Анькиного упрямого лица и чугунных ребер батареи.

Ни отец, ни мать не хватились меня. Смирнова с моего телефона отписалась им: «Уехала с девчонками на море, связь плохая». Им этого было достаточно.

В конце августа, когда жара в Москве начала спадать, я сидела на скрипучей общажной кровати. Без ремней. Меня трясло от слабости, я похудела на шесть килограммов и выглядела как восставший из могилы зомби.

Аня молча подошла ко мне и поставила на тумбочку граненый стакан, до половины наполненный водкой.

— Пей.

Я посмотрела на эту прозрачную жидкость. В нос ударил резкий запах спирта.

И вдруг мой желудок сделал сальто.

Меня накрыла такая мощная, тошнотворная волна отвращения, что я отшатнулась от стакана, закрывая рот ладонями.

Меня физически замутило от одного только вида того, чем меня глушили эти долгие недели. Наркотиков я тоже больше не хотела. Я вообще ничего не хотела, кроме как помыться и жить.

Просто, жить.

Аня смотрела на меня пару секунд. Затем взяла стакан и спокойно вылила его содержимое в раковину.

Она повернулась ко мне, скрестила руки на груди и выдохнула:

— Вот теперь всё. С возвращением, Власова.

С того дня я больше ни разу не притронулась ни к таблеткам, ни к порошкам.

Даже алкоголь пила только с Аней.

Смирнова — девчонка в растянутом свитере, скрывающая под ним свои собственные, жуткие шрамы, — стала для меня больше чем подругой. Она стала моей семьей. Моей кровью.

Она видела меня на самом дне, в блевотине и дерьме, и не отвернулась. Она вытащила меня оттуда своими худыми, покрытыми ожогами руками.

Именно поэтому, когда Марк — мой собственный отец, которого я люблю и до дрожи боюсь — начал смешивать ее с грязью, обзывать пиявкой и расчетливой дрянью, у меня сорвало крышу.

Никто. Никогда. Не смеет трогать Смирнову.

Но была и еще одна причина, по которой я притащила ее в этот дом. Причина холодная, расчетливая, в духе самого Марка Соболева.

Я знала своего отца.

Знала его маниакальную, почти психопатическую потребность всё контролировать и знать обо всех абсолютно всё.

Он гнил в своем стеклянном замке, упиваясь собственной трагедией, запертый в этом чертовом инвалидном кресле. Врачи твердили, что он может ходить, но он послал их всех к черту, застряв в своем болотном унынии.

Ему нужна была встряска.

Ему нужна была цель.

Загадка, которая выбесит его настолько, что он забудет о своей мнимой инвалидности.

И если кто-то на этой планете и мог вытащить его из этого дерьма и поставить на ноги, то только она — упрямая, колючая, дерзкая сибирская девчонка с двойным дном и кучей тайн.

Когда Нина Павловна объявила эвакуацию из-за тараканов, в моей голове мгновенно созрел план. Я поняла: это шанс.

Вы правда думаете, что это случайность, что Анькину комнату так быстро отдали какой-то первокурснице в розовом костюме? Что ее бронь аннулировали именно в тот момент, когда она пахала на смене и не могла прийти отметиться?

Я Власова. Я дочь своего отца. И я очень, очень умная девочка, когда мне это нужно.

Пара звонков нужным людям в ректорате, немного папиных денег с моей кредитки (о которых он, естественно, не знал), небольшая «ошибка» в журнале комендантши — и вуаля. Моей лучшей подруге абсолютно, категорически негде жить.

Анька, разумеется, была ни сном ни духом. Она искренне рыдала над своей загубленной судьбой, а я обнимала ее на скамейке перед администрацией и с трудом сдерживала торжествующую улыбку. Я знала, что тащу ее прямо в логово к монстру. Знала, что он будет рычать, плеваться ядом и пытаться ее сожрать. Но я также знала, что этот монстр сломает зубы об ее броню. А пока он будет одержимо пытаться ее раскусить, вскрыть ее тайны и доказать, что он тут главный — он сам не заметит, как вылезет из кресла.