Чтение онлайн

Она сделала паузу, видимо, подбирая эпитет покрепче, и наконец с чувством выплюнула:

— Извращенец.

Я усмехнулся. Мои пальцы легли на гладкое дерево двери. Я толкнул ее, и она бесшумно распахнулась до конца.

— А извращенец-то почему? — поинтересовался я, делая шаг в комнату.

Аня издала короткий, придушенный вскрик.

Она резко обернулась, судорожно прижимая к груди большое белое махровое полотенце.

Я открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь едкую фразу о том, что метание обуви в архитекторов не входит в программу стажировки.

Но слова просто умерли у меня на языке.

Воздух выбило из легких.

Мой мозг, способный за секунды просчитать сложнейшие нагрузки на несущие конструкции и выстроить идеальную геометрию, внезапно дал сбой.

Система полетела к чертям.

Я смотрел на нее и не мог сделать вдох.

Ее кожа.

Руки, которые она всегда прятала в бесконечно длинных рукавах своих уродливых толстовок. Тонкие плечи. Хрупкие ключицы. Бедра и стройные ноги, не скрытые сейчас мешковатыми джинсами.

Всё.

Всё это было покрыто шрамами.

Это была не просто пара царапин. Это было похоже на карту боевых действий, на методичное, безжалостное уничтожение человеческого тела. Я видел застарелые, круглые следы от ожогов — словно об ее плечи и предплечья тушили сигареты или прикладывали что-то раскаленное. Я видел длинные, пересекающиеся порезы, бледные нити хирургических швов и страшные, бугристые келлоидные рубцы.

Ее тело было изуродовано так жестоко, что у меня перед глазами на секунду потемнело от первобытного, животного ужаса.

Господи.

Меня парализовало.

Я стоял, тяжело опираясь на дверной косяк, и мой взгляд, помимо моей воли, маниакально скользил по каждому рубцу, по каждому уродливому следу на ее хрупкой фигуре.

Я не мог отвести глаза. Это было выше моих сил.

Кто это с ней сделал? Кто, блядь, сотворил с ней это?!

Аня не двигалась.

Ее крик оборвался так же резко, как и начался. Она стояла посреди огромной графитовой спальни, вцепившись побелевшими пальцами в края полотенца, и смотрела на меня широко распахнутыми, полными абсолютного, нечеловеческого ужаса глазами.

Она застыла.

Как сломанная, склеенная из осколков фарфоровая кукла. Не дышала. Не моргала. Не издавала ни звука.

Только капли воды медленно стекали с ее мокрых волос, прокладывая дорожки по страшным, бугристым шрамам на ее плечах.

Мы смотрели друг на друга в оглушительной, мертвой тишине. И в этот момент вся моя злость, весь мой сарказм и вся моя гребаная самоуверенность просто рассыпались в пыль.

Мои легкие словно залили бетоном. Я не мог сделать ни вдоха.

Оцепенение, сковавшее Аню, спало так же внезапно, как и началось. В ее огромных глазах полыхнула дикая, загнанная паника, но — и это ударило меня не меньше ее шрамов — в них не было слез. Ни одной. Ни истерики, ни всхлипов. Только жесткий, первобытный инстинкт выживания.

Она отмерла. Судорожно перехватила полотенце одной рукой, а второй метнулась к брошенной на край кровати одежде. Схватила свои безразмерные спортивные штаны и тот самый серый худи.

Ее трясло. Пальцы не слушались, путались в ткани, она пыталась натянуть штаны прямо так, не выпуская полотенца, спотыкалась, едва не падая. Это было дергано, хаотично, страшно. Она пряталась от меня. Замуровывала себя обратно в свой футляр, отгораживаясь от моего взгляда, который, я знал, сейчас был полон неприкрытого ужаса.

Я хотел сделать шаг к ней.

Хотел сказать хоть что-то, остановить эту безумную, унизительную спешку.

Но мой собственный ресурс иссяк.

Адреналин, на котором я прошел весь путь от первого этажа, резко отхлынул, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Икроножные мышцы свело жесточайшей судорогой. Мои колени просто подогнулись.

Я осел по дверному косяку вниз. Способен был лишь привалиться спиной к стене, вытянув дрожащие ноги на паркете.

Аня замерла.

Она стояла посреди комнаты. Штаны уже были натянуты, полотенце всё еще прижато к груди. Она смотрела на меня, сидящего на полу в ее дверях.

— Встать сможете? — ее голос прозвучал хрипло, но ровно. — Позвать может кого?

— Расскажи, — выдохнул я. Одно слово, в котором смешались требование, мольба и глухая, разрывающая грудь боль.

Аня усмехнулась.

Это была горькая, злая усмешка, от которой у меня мороз продрал по коже. Уголок ее губ дернулся, она вздернула подбородок, глядя на меня с ледяным превосходством человека, которому больше нечего терять.

— Забудьте. Я завтра же уеду отсюда.

Она отвернулась.

Ей нужно было надеть худи, и для этого пришлось отпустить полотенце. Махровая ткань с тихим шорохом скользнула на пол.

И меня ударило под дых во второй раз.

Она стояла ко мне спиной, поднимая руки, чтобы продеть голову в ворот толстовки. И ее спина… ее спина была идеальной.

Абсолютно чистая, гладкая, ровная кожа. Ни единого шрама. Ни одной царапины или ожога. Безупречная линия позвоночника, хрупкие лопатки.

Мой мозг мгновенно выстроил чудовищную геометрию этой травмы. Спина чистая. Всё уродство, вся жестокость и боль сосредоточены исключительно спереди.

Она лежала на спине и смотрела в глаза своему мучителю.

Худи скрыл ее тело, поглотив в своих безразмерных складках. Аня резко развернулась. Лицо непроницаемое, плечи расправлены. Рукава натянуты до самых костяшек пальцев. Броня восстановлена. Никакого оцепенения больше не было. Передо мной стоял солдат, выживший в мясорубке и готовый драться дальше.

— Я соберу вещи сейчас, — ровно произнесла она, переступая через упавшее полотенце. — А утром меня здесь не будет.

Она сделала шаг в мою сторону, глядя на меня сверху вниз.

— А теперь, Марк Александрович, освободите дверной проем. Мне нужно закрыть дверь.

Глава 23

Год назад.

Рита сидела на моей скрипучей кровати по-турецки, обложившись глянцевыми пакетами из ЦУМа. Это был один из тех дней, когда она твердо решила, что моя социальная жизнь нуждается в экстренной реанимации, и притащила целую гору одежды, чтобы «вытащить меня в люди».

Она методично доставала из пакетов топы, платья с открытой спиной, полупрозрачные блузки и швыряла их на мою тумбочку. Я стояла посреди комнаты, намертво вцепившись в края своего растянутого серого худи. Воздух в легких заканчивался.