Несбывшаяся жизнь. Книга первая
Шрифт:
Кольцо было явно старинным. Корону многочисленных мелких камешков венчал крупный – даже огромный – царь-камень, который опалял и бил в глаза нестерпимо яркими слепящими брызгами.
Ногти у Люсинды были длинными, острыми, накрашенными местами стертым, но – оранжевым лаком. Руки, как и бывает, выдавали в ней женщину деревенскую: сад-огород, прополка-поливка, лопата да грабли… Земля, словом.
Яркая, словом, бабушка. Не бабка – огонь!
Обнявшись, Люсинда и Мария всплакнули – и принялись внимательно рассматривать друг друга.
– А ты хорошо выглядишь, Маша! – придирчиво оглядев подругу, сказала Люсинда. – И прическа, и все остальное… Прямо стала настоящей столичной дамочкой.
И с плохо скрываемым осуждением добавила:
– А говорила: «В Москву ни за что!»
– Мало ли что я говорила, – пожала Мария плечами. – А внучка и дочка – каковы? Кстати, это они меня нарядили! – похвасталась она. – Я-то сама давно на себя наплевала…
– Счастливая! – хлюпнула носом Люсинда. – У тебя девочки! Это я одна, как…
Не подобрав приличного эпитета, Люсинда всхлипнула и махнула рукой.
– Ну, уж как есть. Кому какая судьба… Зато я свободная, как Куба! – Она засмеялась, обнажив два металлических зуба. – И нет надо мной начальников!
Подхватив сумки и чемодан, Мария поторопила подругу:
– Ну все, Люська, хватит болтать! Веди в дом, хвались! Дорога была долгая, внучка устала. Да и чаю хочется – ох как хочется чаю! Успеем наговориться, столько времени впереди! А здорово я придумала с этим приездом, а?
Небольшой, в три окна, припавший на левый бок Люсиндин домик был недавно покрашен и выглядел подновленным, даже свежим.
За хлипким забором забрехали собаки.
Толкнув коленкой калитку, хозяйка гаркнула на брехунов.
Собак было три: серая дворняжка – явная заводила и главарь, лохматая прихрамывающая колли и маленькая пузатая каракатица, как тут же обозвала ее Лиза, – кургузая, нелепая, страшноватая и самая брехливая.
– А ну на место! – кричала Люсинда. – А ну все под лавку!
И с извиняющимся лицом обернулась на замерших от неожиданности гостей.
– Да проходите, что вы застыли! Не бойтесь, я вам говорю! Они безобидные, только вопить и умеют! То еще племя… Не охрана, а дармоеды.
Следом за хозяйкой засеменила Мария, за ней Лиза, и замыкала шествие перепуганная Анюта.
Собаки и вправду утихли и уползли под крыльцо.
Люсинда толкнула дверь, и они вошли в дом.
На небольшой застекленной терраске стоял стол, окруженный разноцветными табуретками.
На столе, покрытом выцветшей клеенкой, высился темно-зеленый кувшин с крупными сиреневыми колокольчиками.
На окнах колыхались кружевные занавески, под потолком – Лиза подняла голову – зеленый, явно самодельный шелковый абажур. Люсинда была не без творческих задатков.
Напротив стола разместилась вешалка. На ней понуро висели старомодный болоньевый плащ, большой, явно мужской ватник и зимнее драповое пальто с облезлым мехом. Под вешалкой валялись резиновые сапоги, калоши и старые поношенные тапочки. Обычная дачная обстановка.
Комнат оказалось три.
– Сейчас все вам покажу: и свою, и ваши, – сверкнула металлическим зубом Люсинда.
Спальня хозяйки – со старой металлической, с шишечками, кроватью, украшенной пышной горой подушек и покрывалом в малиновых розах, – была по-деревенски уютной. По всей стене висело множество фотографий в простых деревянных рамочках. Маленькое окошко занавешивали пожелтевшие кружевные шторки с подлатанной вышивкой, явно старинные, а у кровати лежал самотканый коврик из пестрых кусочков ткани.
– Все как при маме оставила, ничего не меняла, – всхлипнула Люсинда. – Мамочка моя… Ох и намучилась она со мной! Все говорила: «Люська, Люська, и в кого ты у нас такая? Мы люди простые, бесхитростные. А ты? Все в город рвешься, городскую из себя корчишь, все стараешься! А все равно ведь не получится, все одно деревенской останешься!» Выходит, мамочка была права. Помыкалась я, пошаталась, хлебнула доверху – и вернулась. Сюда, в родительский дом.
Люсинда усмехнулась и неожиданно громко запела:
Родительский дом, начало начал… [4]
Вздрогнув, Анюта схватила мать за руку.
«С приветом, – подумала Лиза. – Явно с приветом. Как бы чего не вышло. А то… съедем назавтра. Сбежим!»
– И не нужна мне эта Москва! Всю душу из меня вытрясла, – продолжала Люсинда как ни в чем не бывало. – И город не нужен. Покой нужон и тишина. Хорош, нагулялась!
– Да уж, тишина у тебя, – усмехнулась Мария. – Псы твои брешут в три глотки!
Люсинда улыбнулась и махнула рукой:
4
Строка из песни «Родительский дом». Автор слов – Михаил Рябинин.
– А так, Маш, совсем бы одна была. Так хоть эти брехуньи…
Комната, предназначенная для Марии, находилась через стенку. Оказалось, что это бывшая детская. Маленькая, метров семь, не больше, с такой же металлической кроватью и табуреткой, взявшей функции прикроватной тумбочки. На табуретке – настольная лампа с прожженным абажуром, под лампой – миска с ягодами: уже зрелой, красной клубникой. Напротив кровати стоял старый и даже на вид тяжелый одностворчатый гардероб с треснутым зеркалом.
– Бабкин еще, – вздохнула Люсинда. – Хотела выбросить, а с места не сдвинуть… Во делали, а? На века.
Под потолком, на простом светильнике молочного стекла, болталась клейкая лента, усеянная прилипшими мухами.
– Ну вот, Маш, – смущенно сказала хозяйка. – По-простому у нас – ну ничего же, правда? Мы с тобой и не так жили…
Мария благодарно кивнула.
– Да что ты, Люсенька! Все замечательно! Главное – тишина и воздух! Спасибо тебе!
Комната, предназначенная для Лизы и Анюты, находилась напротив и выходила окнами на Волгу.