Чтение онлайн

Они зашли в свое временное жилище и ахнули: через настежь распахнутые окна открывался дивный, почти сказочный пейзаж. Оказалось, что дом стоит на косогоре – дома здесь вообще шли террасами, ярусами. Под окнами, лесенкой, спускались деревянные, с палисадниками и садами, небольшие деревенские домики. И самые нижние, дальние, казались игрушечными.

В самом низу, у подножия городка, разливалась Волга.

Здесь она была неширокая, с набережной на одном берегу и лесом на противоположном.

По реке плыл белый прогулочный пароходик. У противоположного берега замерло несколько лодок.

«Рыбаки», – поняла Лиза.

Холмистый косогор был покрыт свежей ярко-зеленой травой.

В саду белели цветущие фруктовые деревья – яблони, вишни, сливы…

Лиза с Анютой замерли у окна. Казалось – внизу сцена, театральные декорации, и вот-вот начнется спектакль: на сцену выйдут артисты, зазвучит музыка, и…

Но было по-прежнему тихо, только иногда тишина разрывалась неожиданным собачьим лаем, так же быстро стихавшим. А то вдруг раздавался чей-то короткий выкрик, или коровье мычание, или прорезался зудящий голос электропилы… Но и это затихало, гасло – и снова как покрывало падала оглушительная, до мурашек пронзительная тишина.

– Отомри! – рассмеялась Люсинда. – Ну? Удивила?

– Еще как, – пробормотала Лиза. – У вас здесь как в театре!

– Не то слово, – кивнула Люсинда с достоинством. – Переодевайтесь и располагайтесь, а я пойду обед накрывать. Или ужин?

Все посмотрели на настенные ходики.

Часы показывали шесть вечера.

– Ужин, поди, – вздохнула Люсинда и вышла из комнаты.

Анюта шлепнулась на пружинный матрас. Матрас отозвался и зазвенел.

– Ух ты! – развеселилась она. – Мам, ты видела? Как на качелях!

Лиза молча кивнула. Она все еще находилась под впечатлением от красоты за окном.

«Живут же люди в такой сказке – и, как водится, ее не замечают, привыкли. Как мы не замечаем Кремль или Красную площадь, а ленинградцы – Исаакий и Эрмитаж. Мы просто проходим мимо, обычное дело, а приезжие удивляются и застывают».

Лиза села на кровать и поняла, что очень устала. Дорога, тревога, впечатления…

Хорошо бы перекусить и прилечь, а все экскурсии – завтра.

Два спальных места, металлическая кровать и кушетка, на которой лежала стопка постельного белья и две подушки – вот и вся обстановка. Шкафа в комнатке не было, только несколько вбитых в стену гвоздей, на которых болтались вешалки. Зато у кушетки стояла настоящая тумбочка, а на ней – настольная лампа. На тумбочке лежала стопка старых журналов: «Работница», «Здоровье», «Крестьянка».

«Полистаю, – подумала Лиза. – Даже интересно, о чем писали сто лет назад».

Ужинали на терраске с настежь распахнутыми окнами.

Уже ушло солнце, и медленно опускались сумерки, остро пахло скошенной травой и цветами – деревней. Люсинда разлила по тарелкам настоящие кислые щи.

– Серые, – объяснила она. – Такие только у нас. Капусту для них квасят огромными бочками, чтобы хватило на всю зиму. Семьи-то раньше были большими, многодетными, это теперь все разбегаются, – грустно вздохнула Люсинда.

В низине стелился туман. Кто-то жег костер, и пахло дымом, мешавшимся с туманом.

Но быстро стало темно и зябко. Окончательно смолкли звуки, погас свет в окнах: народ здесь укладывался рано.

«Как правильно мы сделали, – подумала Лиза. – Разве на юге такое возможно? Юг – это несмолкаемая трескотня, бесконечные очереди, утомительная жара, пыль, запах подгнивших фруктов… Юг – это мухи и осы, окрики матерей, грязный песок и соль на губах. Но главное – суета, толпы народу… Словом, юг есть юг».

И эта Люсинда – смешная, но славная и, кажется, им искренне рада. А впереди целых три недели свободы, покоя, тишины и крепкого сна. И завтра будет лес и река, милый старинный городок и неспешные, окающие люди – любопытные и доброжелательные, не испорченные столицей.

Как же Лиза от всего устала! От работы и вечных денежных проблем, от ночных дежурств и подработок, от переполненного метро – любимой, но такой суетливой Москвы.

И впервые за много лет она спала крепко и сладко, как когда-то давно, в самом детстве…

И все, конечно же, было.

И раннее ослепительное утро, и величавая бесконечная река.

Гортанно-возмущенные крики петуха и глухое мычание коров, блеяние овец и ворчливое гоготанье гусей.

И звонкое пение птиц, и спокойное, безмятежное лицо спящей дочки, и тихий, почти неразличимый, но почему-то успокаивающий разговор за тонкой стеной – разговор двух старых, переживших многое, близких подруг…

Запах оладий и подгорелого молока. Клеенка с потертым рисунком, а на ней – плошка с медом, над которой кружатся и жужжат назойливые осы.

И дорога к реке – вниз, вниз, вниз! – с косогора, почти бегом… Легкий обдувающий ветерок, и снова – запахи… Запахи хлева, рыбы, скошенной травы и реки. А потом – и сама река. Прохладная обжигающая вода, от которой накоротко сводило ноги и по телу шел легкий озноб.

И еще было ощущение свободы и счастья, покоя и тихой радости – давно позабытые и, казалось, безвозвратно утерянные…

Накупавшись, собрались в лес, по грибы, – но Люсинда подняла их на смех:

– Какие грибы в начале июня? Строчки и сморчки прошли – это грибы первые, майские. А уж грибы – настоящие, стоящие – пойдут в июле и августе. Грибы, – с нажимом повторяла она, – а не херня!

Непородистую братву вроде сыроежек с разноцветными хрупкими шляпками Люсинда презирала. Все ворчала:

– Грибы – это боровики да красные, а эти, ваши, – она презрительно хмыкала, – разве что на жареху сойдут. А-а-а, берите, раз нравится.

А вот земляники было полно, домой приносили корзинками – и тут же брались чистить. Земляника – ягода нежная. Полежит с час, помнется – и, почитай, все: только в рот.

– Земляника требует обходительства, – говорила Люсинда. – Чтобы получилось главное: варенье. Варенье из земляники лучшее, самое-самое, ароматнее нет!

Перебирали – лучшую, целую и не помятую, откладывали на главное, и пальцы еще долго пахли неповторимым ароматом, который, казалось, навечно въелся в кожу.

Хватало и на еду. Ягоды ели столовыми ложками, горстями и пригоршнями.

Ужин обычно был легким и поспешным: густая самодельная простокваша со свежим серым хлебом, салат из молодого редиса… И первые, пупырчатые, совсем крошечные огурчики с грядки. И еще тощий листовой салат. А после – долгое чаепитие с оставшимися от завтрака оладьями, пряниками и печеньем.