Чтение онлайн

Когда я вхожу в кабинет Батянина, мне кажется, что я старше лет на десять, чем утром. В голове только одна мысль: всё пропало. Я окончательно потеряла его. И в этот момент я даже не знаю, что больнее.

Потерять Артура или признать, что в этом есть моя прямая вина.

Я закрываю дверь кабинета с той осторожностью, с какой закрывают шкаф, за которым прячется что-то тёмное. На секунду прислоняюсь спиной к прохладной панели, ловя дыхание и пытаясь не вслушиваться в собственный пульс.

Здесь, у подножия маленькой межъярусной лестницы, тише, чем в приемной. Ровное гудение кондиционера, приглушённый свет, а сверху виднеется стекло с видом на серое декабрьское небо. Переведя дух, я медленно поднимаюсь наверх с чувством тяжелой пустоты внутри.

Батянин сидит за столом и не двигается. Только поднимает на меня взгляд, и мне кажется, что за эти две-три секунды он успевает прочитать во мне всё. Лёгкую дрожь в пальцах, ту самую… нелепую пустоту под рёбрами, что остаётся после проваленного прыжка, и тугую занозу где-то в горле, от которой хочется кашлянуть, но нельзя.

Он не говорит “Сядь”, не спрашивает “Ну что?”... вообще ничего не требует. В его молчании нет ни капли холодного начальственного, наоборот. Оно как мягкое полотенце, которым накрывают, когда трясёт.

Он просто есть.

Спокойный, собранный и невероятно уравновешенный для отца, который час назад принял на себя удар моего дочернего презрения и вытащил из настоящей чёрной дыры. Вот только в плечах у него какая-то еле заметная зажатость. Как у человека, который всю ночь таскал мебель, и теперь растягивает оставшуюся выдержку дозированно.

– Я передумала, - слышу свой тихий, какой-то чужой голос.
– Не буду с ним пока говорить.

Батянин некоторое время пристально смотрит на меня.

– Это твоё право и твоя жизнь, - отвечает он наконец.
– Я никогда не буду вмешиваться в твои личные дела, Яна. Если только прямо сейчас тебе не понадобится мой совет. Пока скажу лишь одно: я приму любое твоё решение и дам тебе лучшее прикрытие из всех возможных.

Сглотнув ком в горле, я киваю и оставляю его прозрачный намек посоветоваться с ним без ответа.

Он отводит взгляд как-то устало, словно успел за этот миг переставить внутри себя сразу несколько тяжёлых ящиков с ярлыками “позже”, “важно”, “сначала - безопасность”. А затем плавно переводит тему:

– Тогда давай о главном. У нас есть время… но его меньше, чем хотелось бы.

Я делаю шаг, второй, сажусь на край стула напротив. Не впритык к столу, оставляя между нами ладонь воздуха, где всё ещё висит невысказанная фраза: “Я не готова откровенничать”. Батянин не может этого не заметить и переходит на ровный, нейтральный тон.

– Герман остался без своей пешки, - говорит он.
– Глеб теперь там, где его место - строгий режим, под боком соседей, которые быстро объяснят ему цену его привычкам. Там умеют “перевоспитывать” таких, как он. Без всяких курсов и лекций. А здесь нам он мешать больше не будет.

Моё сердце делает слабый рывок в груди. Чувство мрачного мстительного удовлетворения наполняет меня при мысли о том, что жирный урод, главный кошмар моей юности теперь сам познает на своей шкуре то, что вытворял с невинными и слабыми жертвами своей грязной похоти.

– А самого Германа не арестовали случайно?..
– с надеждой спрашиваю я.

– Нет. Когда наряд подъехал к его даче, он уже ушёл, - качает головой Батянин.
– Ушёл грамотно: без камер и хвостов. Так что этим себя он обезопасил, а всю вину за дурное обращение с тобой свалил на брата, чтобы выкрутиться. Это сделало его осторожнее. Сейчас он понимает, что завещание и ты - всё ещё рабочее поле для игры. И он не позволит мне использовать это поле.

Использовать… Это слово режет слух, и я, наверное, морщусь, потому что Батянин почти сразу, без паузы, переключает мое внимание на другое:

– Нам нужно так выстроить эту шахматную доску, чтобы завещание не просто потеряло зубы, Яна, - он смотрит прямо на меня, и впервые за всё время в его густом низком голосе я слышу безжалостную сталь.
– Нам нужно, чтобы твоё присутствие рядом со мной выглядело для него бесполезным. Ты должна стать для меня настоящей обузой в его глазах.

– Обузой..?
– моргаю я.

С такой точки зрения свою роль для Германа я еще не рассматривала. И невольно восхитилась способностью Батянина мыслить на несколько шагов вперед.

– Да, обузой. Чтобы он сам решил, что моя дочь приносит мне не просто неудобство, а создает юридические риски, рушит привычные механизмы моего жизненного уклада. Тогда он будет только рад избавиться от этой “горячей картошки”, - он усмехается коротко и зло, - и подкинет её туда, где не обожжётся сам.

Сначала я киваю машинально, даже без интереса. Мне всё ещё тяжело после того, что было в столовой. Но потом смысл слов отца доходит полностью, и я вдруг осознаю главную проблему своего пребывания здесь, в главном офисе корпорации.

– А как быть с Артуром?
– вырывается у меня беспомощное.
– Я же… он… мы… тут… - запутываюсь в словах, чувствуя, что сама себя загоняю в угол.

– В образе курьера он до сих пор тебя не знает, Яна, - мягко напоминает Батянин.
– Зато для Германа это не секрет. Как и для его шпионов.

Это попадает прямо в цель. Я отвожу взгляд, стыдясь собственной забывчивости, и тихо выдыхаю.

– У меня даже найдется для тебя тут подходящая комната, чтобы ночевать в комфорте и без лишних глаз, - продолжает Батянин уже деловым тоном.
– За моим кабинетом. Мини-кухня, душ, диван, личный вход. Это и безопасно, и удобно для нас обоих.

Он поднимается и жестом предлагает следовать за ним.

Я иду за его высокой, внушающей ощущение надежности фигурой, а внутри уже начинает нарастать что-то похожее на решимость. Я уже знаю, чувствую, что сделаю всё, чтобы этот человек, мой отец, получил свою победу. А Герман - своё поражение. Ровно то, что заслуживает каждый из них.

– Это здесь, - Батянин отпирает дверь за стеной его кабинета, пропуская меня вперёд.

Она выглядит неприметной, будто это кладовка. Но внутри…