Чтение онлайн

Дом стаи готовился к нашему второму походу в архив с той мрачной деловитостью, которую я уже начинала узнавать. В первый раз мы ехали туда как люди, у которых есть план, но план ещё сохраняет иллюзию, что самая страшная часть неизвестна. Теперь неизвестность стала конкретнее, а потому хуже. Мы знали, что внутри жив Мертин. Знали, что сектор связей умеет открывать капсулы с украденными зверями. Знали, что архив может пытаться записывать живых людей как свидетельства. Знали, что где-то там есть последний сектор, к которому ведёт третий замок, и что отец, если верить Мертину, «не мёртв, не совсем». И вот это «не совсем» было самым мерзким из всех возможных состояний. Живой - страшно, но понятно. Мёртвый - больно, но понятно. Не совсем - это уже не состояние человека, а издевательство над дочерью, логикой и любыми приличными законами бытия.

Марта собирала мне защиту молча. На этот раз она не шутила и не командовала через каждую фразу, как обычно. Она стояла у кухонного стола, раскладывала маленькие мешочки, нити, сухие травы, соль, тонкие металлические пластинки, похожие на рыбью чешую, и работала с ними так, будто плела не амулеты, а временные швы на разорванной реальности. Барсик сидел рядом и внимательно следил за её руками. Иногда тянул лапу к травам, получал строгий взгляд и убирал лапу с видом оскорблённого эксперта, чьи профессиональные рекомендации проигнорировали. Громов стоял у окна, уже одетый для выхода: тёмная куртка, ремень, ножи, защитная нить Марты под воротом. Савельев проверил его плечо в третий раз за утро, ругался, грозил смертью, гипсом, седативным уколом и отдельной медицинской статьёй, но в конце концов сказал, что если Громов всё равно пойдёт, то пусть хотя бы не изображает из себя бессмертную стену и сообщает о боли до того, как начнёт дымиться. Громов ответил: «Хорошо». Савельев посмотрел на меня. Я сказала: «Я слышала, при свидетелях». Павел Игоревич, конечно, поднял голову, но я сразу добавила: «Не вносите». Он огорчился.

Орлов раскладывал на столе схему старого архива. Теперь маршрут был другой. Мы не входили через серое административное здание, не шли теми же техническими коридорами, не подходили к сектору связей с прежней стороны. Южный контурный канал, о котором «не могла сказать» Инесса, находился ниже основной линии, через старую дренажную галерею под соседним корпусом. Когда-то по ней проводили контурные кабели, потом канал списали, потом, как обычно бывает в Бюро, списанное забыли нормально закрыть, потому что закрытые вещи в этой организации, видимо, специально оставляли полуживыми для будущих кошмаров. Лука говорил, что канал узкий, сырой и неприятный, но зато выводит почти к последнему сектору, минуя основную систему дверей. «Почти» в его устах прозвучало как слово, за которое хочется заранее ударить. Но, поскольку моя правая рука была перевязана, я ограничилась взглядом.

– Сколько там от входа до двери?
– спросила я.

– Если канал не обвалился и не перестроился контуром, семь-восемь минут быстрым шагом, - ответил Лука.

– Если перестроился?

– Тогда дольше.

– А если обвалился?

– Тогда никак.

– Какой жизнерадостный маршрут.

– Зато без главного поста.

– Вы умеете продавать ужас как преимущество. Вам надо в маркетинг Бюро.

Лука усмехнулся, но глаза у него оставались серьёзными. После архива он тоже изменился. Его лёгкость никуда не делась, но стала тоньше, как куртка поверх брони. Ночью он увидел, что стало с украденным зверем Кирилла, и, возможно, подумал о тех, кого стая потеряла ещё. Или о себе. Или о том, что любой оборотень в глазах Мертина был не человеком и не зверем, а материалом. После таких мыслей даже шутки начинают звучать иначе.

– Семнадцать минут - окно без наблюдения, - сказал Орлов.
– Но это не значит, что через семнадцать минут нас сразу схватят. Это значит, что через семнадцать минут южный канал снова появится в старой системе. Если Виктор или кто-то из его людей уже поставил слежение, они увидят активность. У нас будет ещё несколько минут, пока они поймут, где именно мы.

– То есть фактически двадцать минут?
– спросила я.

– Фактически меньше, потому что Мертин может увидеть нас раньше.

– Прекрасно. Семнадцать минут были слишком щедрыми, давайте сократим.

Павел Игоревич поднял палец.

– Нам не обязательно физически находиться в последнем секторе всё окно. Если дверь сработает, она может вывести вас в закрытую область вне основного времени архива.

Все посмотрели на него.

– Что?
– спросила я.
– Вне чего?

Павел Игоревич сглотнул, но, кажется, после ночного подвига уже не так легко ломался под коллективным вниманием.

– Некоторые старые архивные сектора не просто комнаты. Они контурные капсулы. Внутри может быть иное течение времени или, точнее, иной порядок событий. Это использовалось для хранения сложных связей, чтобы они не разрушались от внешних изменений. Если последний сектор построен Андреем Светловым или изменён им, он мог быть отделён от обычного архивного времени.

– То есть мы можем войти на минуту, а выйти через год?

– Теоретически…

– Павел.

– Не через год. Скорее нет. Но субъективное ощущение времени может отличаться.

– Субъективное ощущение последних двух дней и так похоже на год, - сказала я.
– Пойдёт.

Громов всё это время молчал. Слишком долго. Я уже начала понимать, что у его молчания есть оттенки. Сейчас это было не молчание злости и не молчание боли. Это было молчание человека, который считает риски и пытается не сделать первый вывод единственным.

– Если сектор отделён, - сказал он наконец, - Мертин не сможет войти сразу.

– Возможно, - сказал Павел Игоревич и сам поморщился от собственного слова.
– Если дверь действительно завязана на имя Елизаветы Андреевны и признание связи, Мертин может быть вынужден ждать снаружи, пока вы внутри. Но он может атаковать через образы, старые записи, форму Андрея Михайловича. Внутри всё, что хранится, может выглядеть настоящим.

– Значит, верить выбору, а не форме, - сказала я.

Все повернулись ко мне.

Я пожала плечами.

– Мне это приснилось. Отец сказал. Или не отец. Или память. Или мой мозг наконец решил подыграть общему безумию.

Марта внимательно посмотрела.

– И ты молчала?

– Я сказала Громову утром.

– Не всем.

– Я хотела хотя бы десять минут не устраивать семейно-архивный разбор.

– Это важная фраза.

– Вся моя жизнь теперь состоит из важных фраз, которые никто не объясняет человеческим языком.

Громов подошёл к столу, наклонился над схемой. Его плечо двигалось осторожнее, чем обычно, но он делал вид, что это часть стратегии, а не боли. Я сделала вид, что поверила. У нас обоих появились свои маленькие формы дипломатии.

– «Форма» может быть телом Андрея, - сказал он.
– Или его записью. Или мороком. Мертин покажет то, что заставит тебя открыть дверь.

– А выбор?

– Выбор - то, что он делает. Не как выглядит.

– То есть если я увижу отца, я должна смотреть не на то, отец ли это, а на то, что он выбирает.

– Да.

– Если он просит меня отдать что-то Мертину - не отец.

– Даже если выглядит как он.

– А если он просит убежать?

Громов замолчал.

– А если он просит вас оставить?
– продолжила я.
– Или закрыть сектор с вами внутри? Или выбрать его вместо вас? Или наоборот - вас вместо него?

– Тогда решаешь ты.

– Удобно вы переводите самое страшное в мою зону ответственности.

– Не удобно. Правильно.

Я хотела возмутиться, но не смогла. Потому что он не сказал «выберешь меня» и не сказал «выберешь отца». Не подставил себя под благородство, не поставил меня в долг, не попытался заранее выиграть. Просто: решаешь ты. И это было в точности то, чего я требовала все эти два дня. Вот только когда тебе действительно дают выбор, он внезапно становится тяжёлым, как камень в мокрой сумке.